А самое главное — он не мог двигаться вперед. Это не вызывало никаких сомнений.

Разбираться в том, что да как, Ровнин, естественно, не стал. Осознавая, что это его единственный шанс, он метнулся вперед, туда, где на земле валялось оружие, врученное ему в отделе тетей Пашей.

Но он не успел. Вернее — опоздал. Шашку подобрал Антонов, из бока которого хлестала кровища. Подобрал, размахнулся и опустил ее на шею белого вожака. И, скорее всего, этот удар очень понравился бы отдельской уборщице, поскольку нанесен он был именно так, как она и велела — с оттягом. Так, что голова оборотня с первого же удара слетела с плеч.

— Вот так-то, волчара хренов! — произнес Антонов, залитый кровью, как своей собственной, так и волкодлачьей, после плюнул на голову с навсегда застывшим оскалом и повалился на тело противника, так и не выпустив оружие из рук.

Эпилог

— А ведь мы все тут будем лежать, — сообщил коллегам Василий, окинув взглядом десятки могил, на которых не имелось ростовых гранитных памятников и величественных надгробий, зато присутствовали скромные, практически типовые обелиски без фотографий, с указанными на них именами и датами. Впрочем, на самых старых могилах имелись и кресты, но тоже самые простые, без кружевного литья и ангелочков, обвивающих их ручонками.

— Наверняка, — подтвердил Баженов, закашлялся и приложил руку к сломанным ребрам. — Вон где-то там. Вопрос только в том, кто станет следующим.

Речь шла о пустующей пока земле, начинавшейся за новеньким обелиском, к которому была прикручена блестящая табличка с текстом «Александр Михайлович Ольгин. 1977–2002».

— У каждого свой час есть, — сказала тетя Паша. — Но ты раньше времени его не кличь, не надо.

— Да я и не спешу, — просипел Славян, вновь давясь кашлем. — Если надо, могу еще с полвека подождать. Или больше.

— Главное, не сколько ты проживешь, а по уму или нет, — произнесла уборщица. — Ну и то, как смертный час встретишь, стоя на ногах или же на коленях. Александр достойно ушел. Я бы сама так не отказалась.

Олег слушал разговор друзей и уже в который раз прогонял в голове события трехдневной давности. Он бы и рад был этого не делать, да не получалось, как, впрочем, и упрекать себя в том, что погиб Ольгин. Вроде бы ни в чем Ровнин был не виноват, а ощущение вины не уходило. Может, потому что именно на той проклятой поляне впервые он испытал жуткое чувство, когда ты бессилен что-то изменить, а можешь только смотреть. Коллеги гибли и раньше, но это было другое, там все случалось по-честному, по принципу: «ты убегаешь, я догоняю». А тут…

Или от осознания того, что пошел по пути наименьшего сопротивления. Там, где, может, следовало настоять на том, чтобы продумать действия получше, попробовать найти другие варианты грядущей драки. Зачем он молчаливо согласился с тем, что было ему не по душе? Только потому, что вожаки волкодлаков не очень одобрили тот факт, что молодежь лезет в разговоры старших, и потому Морозов не хотел портить отношения с единственными союзниками?

А то и вовсе из-за того, что впервые за всю его жизнь смерть подошла к нему так близко. И если бы не Ревина, то и он, возможно, сейчас нашел бы свой последний приют на этом кладбище. Причем в лучшем случае. А в худшем его бы уже переварили. Не всего, конечно, а, скажем так, отдельные фрагменты, но от этого не легче.

Тогда, ночью, Елена, поняв, что дело, похоже, дрянь, провела некий обряд из числа тех, за которые отдельские в старые времена ведьм в их собственных избах жгли. Если проще — она пожертвовала изрядное количество своей крови призракам, которые на поляне обитали, в обмен на то, чтобы они как следует потрепали белого вожака. Убить не убили бы, не та у мертвых сила, но остановить в результате остановили, а большего было и не нужно. Ревина видела, что Олег, в отличие от остальных, находится в сознании, и, хорошо зная его, понимала, что своего шанса тот не упустит. Вышло не совсем так, как задумывалось, вместо Ровнина удар нанес Антонов, но это было и не столь важно.

А вот всю остальную работу на поляне заканчивал как раз Олег. Пока Елена, порядком ослабевшая от потери крови, как могла латала и перевязывала ребят, он ухватил голову оборотня, отволок ее к ближайшему костру и бросил в самую середину, туда, где жар был совсем уж нестерпим.

Бросил и смотрел на нее до той поры, пока волчий череп не превратился в человеческий. А самая жуть состояла в том, что и она, такое ощущение, таращилась на него все это время. Ясно, что подобное невозможно, но Ровнин мог бы поклясться, что в самый последний момент, когда волчий оскал сменился людским, голова оборотня из пламени ему на прощание подмигнула.

Ну, а затем он отволок к другому костру, тому, что находился дальше остальных, тело Яны и его тоже запихнул в огонь. А что еще оставалось делать? Не в Энгельс же его отправлять? Но и оставить старую знакомую вот так, без упокоения, Олег тоже не хотел. Во-первых, это не по-людски. Во-вторых, с учетом природы Залесской, возможны были разные заупокойные варианты. Не было у него желания лет через пять в этот лес возвращаться с тем, чтобы начать разыскивать призрак ведьмы, который грибников на тот свет пачками отправляет. Поди его, упокой после…

Что до местных вожаков — все трое оказались живы. Не сильно целы, потрепать их потрепали, но живы. Из противников же уцелела только одна волчица, дочка Поликарпа, которая в драке толком и не участвовала. Вместо этого она почти сразу отбежала в сторонку, улеглась на землю и прикрыла лапами глаза. Ну, а после и вовсе перекинулась в людское обличье.

— Покрыл этот тебя? — спросил у дочери Поликарп, мотнув головой в сторону безголового трупа белого вожака, мощное тело которого к тому времени уже снова обрело облик тщедушного бывшего студента.

— Покрыл, — помолчав, призналась молоденькая совсем девушка.

— Ох ты, горюшко мое! — с невыразимой тоской произнес матерый волкодлак, после полоснул ее ножом по горлу и в голос завыл, когда тело дочери осело на землю.

Два костра горели еще долго. Уже и рассвет наступил, а Олег и вожаки знай подбрасывали дрова да запихивали в жар тела