языковыми способностями в большей или меньшей степени? Одна из трудностей при рассмотрении этого вопроса — наше собственное использование языка: мы, кажется, вынуждены антропоморфизировать. Даже описывая неодушевленные предметы, мы антропоморфизируем: гены «эгоистичны», машина «ведет себя странно», моя шахматная программа «придумывает» лучший ход. Конечно, нет ничего плохого в использовании метафоры — приписывание интенциональности неодушевленным объектам позволяет нам быстро передать соответствующую мысль — но иногда мы можем забыть, что антропоморфные утверждения не обязательно описывают то, что происходит на самом деле. Мы должны быть осторожны, описывая действия животного с точки зрения наших собственных сознательных мыслей и мотивов. Когда мы описываем животное как передающее какое-то слово или идею — фактически, когда мы говорим, что животное «говорит» — мы можем ошибаться.

Вот всего один пример, когда первоначальная интерпретация событий может быть неверной. Некоторые виды сусликов, живущих на открытой местности, страдают от двух основных хищников: ястребы, полагаясь на скорость, атакуют с воздуха, а барсуки, полагаясь на скрытность, атакуют с земли. Когда суслик замечает хищника, он выбирает (вот антропоморфное использование!) одну из двух защитных стратегий. Если он замечает барсука, суслик отступает к входу в свою нору и сохраняет вертикальное положение. Барсук, увидев это положение, знает, что суслик его заметил, и, таким образом, атака была бы пустой тратой времени и энергии. Если суслик замечает ястреба, он бежит со всех ног к ближайшему укрытию. Суслики также издают два разных тревожных звука. Если они замечают барсука, они издают грубый трескучий звук; если они замечают ястреба, они издают высокий свист. Другие суслики поблизости реагируют, когда слышат звуки, отступая в свои норы, когда слышат тревогу барсука, или бегут в укрытие, когда слышат тревогу ястреба. Первоначальное и вполне естественное побуждение — думать, что суслики разговаривают друг с другом, что они говорят, по сути: «Осторожно, здесь барсук; лучше отправляйся домой» или «О-о, ястреб; убирайся отсюда!» Но так ли это?

Как ясно показывают его действия при обнаружении хищника, любой отдельный суслик заинтересован в спасении собственной шкуры. Действительно, теория эволюции говорит нам, что так и должно быть: суслика нисколько не волнует судьба его знакомых. Но если тревожные сигналы сусликов несут семантическую информацию — если они кричат «барсук!» или «ястреб!» на сусличьем языке — мы сталкиваемся с парадоксом. Отбор будет благоприятствовать тем сусликам, которые молчат, тихонько уходят и позволяют съесть других лохов; быть некричащим в группе кричащих селективно выгодно, и суслик передает свои гены. Однако вскоре вы получаете сообщество молчаливых сусликов. Откуда берется инстинкт кричать?

Поведение сусликов имеет смысл только в том случае, если их крики не передают семантической информации. Рассмотрим «ястребиную тревогу» суслика. Во-первых, это высокий свист, который, как показали эксперименты, ястребам трудно локализовать. Таким образом, суслик мало что раскрывает о своем положении ястребу. Во-вторых, бегство в укрытие в одиночку делает суслика заметным; гораздо лучше быть одним из группы сусликов, которые мечутся вокруг, потому что шансы быть выбранным ястребом уменьшаются. Аналогично, суслики, которые бегут в укрытие, когда слышат высокий свист, с меньшей вероятностью будут съедены ястребом, чем суслики, которые стоят на месте. Таким образом, отбор будет благоприятствовать сусликам, которые кричат, когда видят ястреба, а также тем, которые бегут в укрытие, когда слышат высокий свист. Когда мы, люди, смотрим на ситуацию, мы интерпретируем ее как обмен информацией между сусликами. Но это не то, что происходит. Поведение — это просто черта, передаваемая из поколения в поколение, потому что она эффективна. Сусликам даже не нужно осознавать друг друга, чтобы такой тип поведения развился. Нет слов; нет языка; просто силы эволюции.

Животные, безусловно, общаются. Но так же поступают и бактерии. Даже клетки общаются. Однако общение — это не то же самое, что язык. Несмотря на годы исследований, нет никаких доказательств того, что какое-либо существо — даже бонобо, шимпанзе или дельфин — обладает системой общения, которая может делать все то, что может делать человеческий язык. Люди могут ссылаться на абстрактные понятия; на объекты в своей среде; на события, которые произошли в прошлом и которые произойдут или могли бы произойти в будущем. Люди могут комбинировать небольшие значащие элементы в более крупные значащие элементы, и они могут запоминать сотни тысяч понятий и сопоставлять их с конкретными комбинациями голосовых паттернов. Люди могут производить бесконечную комбинацию значений из систематической грамматики. Только люди обладают такого рода символической логикой.

Ничто из этого не означает, что, поскольку только люди обладают языком, мы каким-то образом «лучше». Птицы могут выполнять навигационные подвиги, которые ни один человек не может повторить без вспомогательных средств. Некоторые морские животные могут, в отличие от людей, чувствовать электрические токи. Собаки могут слышать звуки за пределами нашего восприятия и чувствовать запахи, к которым наши носы мертвы. Летучие мыши используют невероятную систему эхолокации. Известно, что лошади улавливают сигналы, которые люди полностью пропускают. И так далее. У каждого вида есть способности, выкованные эволюцией, которые позволяют им добывать пропитание в мире, которому все равно, выживут они или нет. Это разнообразие замечательно, и его следует ценить. Высокомерно измерять способности животных с точки зрения наших возможностей. Определение других видов с точки зрения того, насколько хорошо или плохо они используют человеческие черты, — значит унижать эти виды.

Тем не менее, только люди обладают языком. И язык открыл нам мир. Язык поистине замечателен. Хорошо образованный человек, тот тип человека, который будет читать эту книгу, знает около 75 000 слов. Это означает, что вы, Дорогой Читатель, должны были в юности выучить в среднем одно слово в час в течение 13 лет (предполагая 8 часов в день на сон). Произнося слова вслух, вы выполняете механические движения высочайшей сложности: вы должны координировать и регулировать движения различных органов с точностью до доли миллиметра и соблюдать временные интервалы с точностью до десятых долей секунды. Когда вы слушаете речь другого человека, ваш мозг постигает информацию с впечатляющей скоростью. Удивительно во всем этом то, что работа со сложностями производства речи, понимания речи, грамматики, которая позволяет произносить бесконечное число различных предложений, — все это так… ну, легко. Если я попрошу вас умножить 267 на 384 в уме, ваше лицо исказится от сосредоточенности. Но речь просто происходит. Как мы развили эту почти чудесную способность?

Вопрос о происхождении языка, безусловно, один из самых сложных в науке, не в последнюю очередь потому, что соответствующие наблюдательные данные так ограничены. Голоса не оставляют ископаемых. Окаменелые черепа не говорят нам, на что были способны мозги, которые они когда-то вмещали. Практически единственное веское доказательство —