63. Флэшбэк 38.

64.

65.

66.

67.

68.

69.

70.

71.

72.

73.

74.

75. Эпилог, часть 1.

76. Эпилог, часть 2.

77. Эпилог. Часть 3.

notes

1

2

1.

Гермиона уже давно потеряла надежду разглядеть что-то в темноте.

В какие-то моменты ей казалось, что если дать глазам привыкнуть, то в конце концов станут видны хоть какие-то очертания.

Не было ни проблесков лунного света, проникающих через подземелье, ни факелов в коридорах вне камеры. Лишь сплошная темнота, которая все чаще заставляла думать, что она ослепла.

Девушка исследовала каждый дюйм камеры кончиками пальцев. Дверь была запечатана магией, никаких замков или замочных скважин. Она принюхивалась к воздуху в надежде, что это даст ей хоть какую-то информацию: время года, отдаленный запах еды или зелий. Воздух был затхлым, сырым и холодным. Безжизненным.

Она надеялась, что если тщательнее все проверит, то найдет в стене незакреплённый камень, какое-нибудь потайное отделение, скрывающее гвоздь, ложку или даже кусок веревки. Но, очевидно, в камере никогда не было дерзких заключённых. Никаких царапин, отмеряющих время. Никаких камней. Ничего.

Ничего, кроме темноты.

Она даже не могла говорить вслух, чтобы нарушить бесконечную тишину. Это был прощальный подарок Амбридж после того, как ее затащили в камеру и в последний раз проверили наручники.

Они уже собирались уходить, когда Амбридж остановилась и прошептала:

— Силенцио.

Ткнув палочкой Гермионе в подбородок так, чтобы их глаза встретились, она сказала:

— Вскоре ты все поймёшь.

Амбридж хихикнула, и ее приторное, сладкое дыхание скользнуло по лицу девушки.

Гермиона осталась в темноте и тишине.

Неужели ее забыли? Никто никогда не приходил. Никаких пыток. Никаких допросов. Только темное и безмолвное одиночество.

Появлялась еда. Без определённого порядка и режима, так что она даже не могла отследить время суток.

Гермиона мысленно повторяла рецепты зелий. Техники трансфигурации. Перечисляла руны. Даже детские стишки. Ее пальцы щёлкали, когда она имитировала технику палочки, шевеля губами интонацию заклинания. Она занималась вычитанием простых чисел от тысячи с последующим увеличением каждого числа в два раза.

Ещё были тренировки. Очевидно, никому не пришло в голову ограничить ее физически, и камера была достаточно просторной, чтобы пробовать заниматься. Она научилась делать стойки на руках. Часами занималась отжиманиями и другими упражнениями под названием берпи, которыми раньше была одержима ее кузина. Она обнаружила, что может просунуть ноги через прутья двери камеры и делать подтягивания.

Это помогало ей отвлечься. Постоянный счет. Дисциплина и всегда новые возможности своего тела.

Когда ее руки и ноги превращались в желе, девушка забивалась в угол и проваливалась в сон без последующих мыслей.

Это был единственный способ заставить себя не думать о последствиях войны.

Иногда ей казалось, что она умерла. Возможно, это место было ее личным адом. Темнота, одиночество и ничего, кроме ее худших воспоминаний, навечно вырезанных в памяти.

Когда однажды раздался шум, он казался оглушительным. Скрип вдалеке, и наконец распахнутая дверь. Потом свет. Ослепительный яркий свет.

Это было похоже на удар ножом.

Она отступила в угол и закрыла глаза руками.

— Все еще жива, — услышала Гермиона удивленный голос Амбридж. — Поднимите ее и проверьте, в сознании ли она.

Грубые руки вытащили Гермиону и попытались убрать ее руки от глаз. Даже с плотно закрытыми веками, боль от внезапного яркого света ощущалась словно ножи, вонзающиеся в ее роговицу. Она отдернула ладони назад, чтобы снова прижать их к глазам, вырываясь из рук похитителей.

— О, Мерлиново дерьмо, — сказала Амбридж резким нетерпеливым голосом, — Грязнокровка, одолевшая всех без палочки. Петрификус Тоталус.

Тело Гермионы напряглось. К счастью, ее глаза оставались закрытыми.

— Ты, видимо, слишком умная, чтобы просто сдохнуть. Круцио!

Проклятие пронзило ее обездвиженное тело. Амбридж была не самым страшным заклинателем в жизни Гермионы, но она все равно почувствовала это. Боль пронзила Гермиону, как огонь. Не в силах пошевелиться, она чувствовала, как ее внутренности сжимаются, пытаясь избежать агонии. Ее голова пульсировала, когда боль усиливалась и продолжала расти без всякого облегчения.

Спустя вечность она, казалось, пошла на спад, но все же не прекратилась. Проклятие больше не произносилось, но агония продолжала распространяться по телу, заставляя ее внутренности гореть.

Гермиона чувствовала, как ее мозг пытается вырваться из напряжения и агонии. Нужно отвлечься. Просто подождать. Но она не могла.

— Возьмите ее на осмотр. Держите меня в курсе всего, что скажет целитель.

Она была отлевитирована из камеры, но мир оставался размытым от звуков и боли. Слишком много звуков. Казалось, по ее коже пробегают вибрации. Должно быть, Гермиону держали внутри магического вакуума, потому что внезапно воздух взорвался шумом и светом.

Она попыталась сконцентрироваться, сосредоточившись только на звуке ботинок. Десять шагов прямо. Поворот направо. Тридцать шагов. Поворот налево. Пятнадцать шагов. Остановка. Один из охранников, левитировавших ее, постучал в дверь.

— Войдите, — сказал приглушенный голос.

Дверь со скрипом отворилась.

— Положите ее туда.

Гермиона почувствовала, как ее тело упало на смотровой стол.

Она ощутила прикосновения палочки на своей коже.

— Недавно применённые заклятия?

— Обездвиживание и Круциатус, — ответил новый голос. Гермионе показалось, что она узнала его, но ее разум был слишком затуманен агонией, чтобы распознать владельца.

— До сих пор обездвижена? — голос целителя звучал раздраженно. — Как долго?

— Минута. Может, больше.

Раздраженное шипение.

— Вряд ли у нас будет достаточно подопытных. Амбридж пытается уничтожить их? Свяжите ее. Иначе она поранит себя, когда я сниму заклятия.

Гермиона почувствовала, как кожаные ремни стянули ее запястья и лодыжки, и что-то зажали между ее зубами. Кто-то постучал палочкой по ее виску.

— Слушай сюда, ведьмочка, если твой разум до сих пор не превратился в кашу, то будет очень больно. Но, — весело продолжал он, — ты почувствуешь себя намного лучше после этого. Фините Инкантатем!

Мир Гермионы взорвался. Это было похоже на новый удар Круциатуса. Наконец она начала приходить в себя, ее тело дернулось, и из горла раздался крик. Ремни едва сдерживали ее от того, чтобы не выгибаться назад, когда девушка извивалась, раскачивалась и стонала в агонии. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем она смогла перестать дергаться и продолжать кричать, пока у нее не пропал голос. Ее тело все ещё тряслось, а грудь вздымалась от рыданий.

— Хорошо. Теперь вы можете идти, — сказал целитель, снова ткнув Гермиону палочкой, —