их ребенка. Драко интересовался беременностью, потому что та была «частью» Гермионы, потому что ей было не все равно. Он никогда не говорил «наша дочь», когда упоминал, что Гермионе нужен свежий воздух или что Гермиона должна быть в безопасности ради «нашей дочери». Его беспокойство казалось приглушенным. Хотя, возможно, оно просто меркло в сравнении с той ослепительной интенсивностью чувств, которая доставалась Гермионе.

Все усугублялось его постоянным беспокойством о ее черепно-мозговой травме. Гермиона просыпалась и регулярно обнаруживала, что над ее головой висит магическая диагностика, а Драко изучает проекцию с напряженным выражением лица.

Она отталкивала его палочку:

— Не надо. Мы ничего уже не сможем сделать.

Повреждения были похожи на растущие трещины в ее памяти; красный цвет смешивался с золотыми огоньками, все еще рассеянными в сознании Гермионы. В течение первого месяца золотое свечение начало кристаллизоваться вокруг красных трещин, словно собственная магия Гермионы похоронила эти воспоминания. Ни Драко, ни Гермиона не были уверены в том, почему это происходит и к чему это приведет.

К сентябрю Гермиона обнаружила, что не может получить доступ к части воспоминаний, даже если пытается. Эти воспоминания не ощущались чем-то опасным, к чему, по ее мнению, не следовало приближаться. Скорее воспоминания оказались полностью закрыты от нее, как если бы кто-то заблокировал доступ к уголкам ее собственного разума.

Она помнила, что мать Драко подвергалась пыткам и что он стал Пожирателем Смерти, чтобы защитить ее, но не могла вспомнить, как узнала об этом. Общие знания были настолько глубоко вплетены в ее восприятие Драко, что она помнила их, даже не имея воспоминаний.

Гермиона не была уверена, что в полной мере осознает количество отсутствующих воспоминаний, но ее настораживало то, что она не могла вспомнить имя матери Драко. Это было поразительно. Она знала о его матери, но постоянно забывала ее имя, что вновь заставляло ее осознавать потерю памяти особенно остро.

Гермиона была уверена, что раньше знала ее имя. Она находила его нацарапанным на кусках пергамента, вложенных в книги в ящиках ее комода. «Мать Драко звали Нарцисса» — было написано почерком Гермионы. Но как только она переставала думать об этом, детали снова ускользали. Где бы ни хранилось это знание в ее сознании, она была неспособна получить к нему доступ. Разговор с Джинни или несколько часов в ее лаборатории, и все исчезало, пока она не натыкалась на другой кусок пергамента, напоминающий ей: «Мать Драко звали Нарцисса».

В течение нескольких недель она вела дневник, который просматривала и каждый час заполняла новой информацией. Гермиона обнаружила, что, как только информация переставала активно использоваться, то сразу исчезала в тех частях ее разума, до которых она не могла дотянуться. Остальные ее воспоминания о войне возвращались со все большей ясностью, но всё, что было связано с матерью Драко, оставалось размытым.

Она знала, что Драко был в курсе, что она не помнила имени его матери. Всякий раз, когда он рассказывал ей что-нибудь о своем детстве, он всегда уточнял «моя мать, Нарцисса», что, очевидно, уже стало для него привычкой.

Потеря памяти ограничивалась лишь информацией о его матери. Все остальное казалось нетронутым.

Они с Драко составили подробную схему, в которой описали все то, чего она не помнила, чтобы Гермиона могла это изучить. Это было почти бессмысленно, потому что проходило всего несколько часов, прежде чем она снова все забывала. Девушка понимала, что снова потеряла часть информации, но не знала, какую именно. Однако ее успокаивала та мысль, что она сможет отыскать ее снова, когда это понадобится.

По большей части Гермиона старалась не думать об этом. Оставалось так много вещей, которые она могла сделать, и для этого не требовалось вспоминать эти конкретные детали. У нее был Драко. Он был жив, но его бы не было, если бы у нее все еще сохранились все ее воспоминания.

Она бы отдала гораздо больше, чем несколько воспоминаний, чтобы получить взамен его жизнь.

Однако этот факт не утешал Драко.

Они лежали в постели, и она пыталась найти место, на котором он мог бы почувствовать, как пинается ребенок.

Она прижала его руку к верхней части своего живота, и его пальцы внезапно затрепетали.

Гермиона встретилась с ним взглядом, в уголках ее глаз появились морщинки.

— Ты это чувствуешь?

Драко кивнул. Она направила его руку вверх, к своим ребрам.

— Ее голова сейчас здесь, а ноги расположены так, что всю ночь она пинает меня в мочевой пузырь.

Уголок его рта дернулся, но затем его большой палец скользнул по узкому шраму, проходящему между ее ребрами, и его внимание переключилось с ребенка.

Она обхватила пальцами его руку.

— Драко… — ее горло сжалось, когда она нервно заговорила.

Он мгновенно поднял на нее глаза. Его серебристые глаза были полны решимости, наполненные тем же голодным и отчаянным обожанием, которое она видела на лице Люциуса. Гермиона сглотнула.

— Драко, ты должен позаботиться о ней.

Он тупо уставился на нее.

Ее сердце замерло в груди.

— Ты… ты не можешь стать таким же, как твой отец.

Выражение его лица мгновенно изменилось, и она крепче сжала его руку.

— Тебе должно быть не все равно, — яростно сказала Гермиона. — Ты должен как можно скорее разобраться со всем и понять, что тебе не все равно, потому что если ты этого не сделаешь, она узнает.

В глазах Драко мелькнуло что-то нечитаемое.

Девушка села и продолжала смотреть ему в глаза.

— Она должна стать той, о ком ты захочешь заботиться. Той, кто имеет для тебя значение. Я не… — у нее перехватило горло, — я не знаю, как… что со мной станет в будущем. Если что-то… пойдет не так… ты должен будешь стать тем, кто полюбит ее за меня, — ее голос слегка дрогнул, — полюбит ее так, как любила бы ее я. Она должна быть важна для тебя.

Драко побледнел, но медленно кивнул.

— Хорошо, — сказал он.

— Обещай.

— Я обещаю.

Гермиона кивнула.

— Хорошо.

***

После нескольких месяцев революций, вспыхнувших в странах, находящихся под контролем Пожирателей Смерти, Международная конфедерация объявила о своем намерении «вмешаться» в ситуацию в Европе в октябре 2005 года. Нестабильность в Европе угрожала Статуту секретности и ставила под угрозу мировое магическое сообщество.

У Волдеморта едва хватило войск, чтобы попытаться оказать подобие сопротивления. Пожиратели Смерти всегда сильно полагались на поддержку Темных Существ, и с распадом союзов Волдеморта у него едва ли