были виноваты темные проклятия. То, что Гермиона предлагала отплатить Пожирателям той же монетой, было совершенно неприемлемо для Гарри.

Он твердо стоял на этой позиции. Они не будут никого убивать. Орден не станет уподобляться Пожирателям. Любовь — вот та сила, которая смогла победить смертельное проклятье. Именно она сможет повергнуть Волдеморта.

Более циничным и прагматичным членам Ордена затыкали рты, стоило им заикнуться об использовании Чёрной магии. И чем хуже становилось положение Сопротивления, тем сильнее укоренялась вера в это убеждение с каждой новой жертвой войны.

Те, кто верил в Свет, не могли так просто изменить своё мнение, ведь это означало бы, что все смерти были напрасной жертвой. Что они требовали от людей умирать за идеалы, которые больше ничего не значили.

Вместо того, чтобы признать эту горькую правду, члены Сопротивления становились все более одержимы мыслью, что им надо стать достойными всех жертв и смертей их друзей. Что в какой-то момент Добро одержит победу над Злом... просто потому, что по-другому и быть не может.

Гермиона всегда покидала собрания Ордена, готовая плакать от бессилия. Она даже решилась сделать презентацию о том, как на самом деле были велики их потери, как иррациональна была вера в силу Добра и попытка придерживаться норм морали. Но когда девушка объясняла это все, используя маггловскую психологию, ее слова попросту игнорировали. Продолжая убеждать Орден в своём мнении, она лишь все больше казалась каким-то монстром, пытающимся убедить людей в необходимости убивать.

Однажды Гермиона провела тринадцать часов в попытках восстановить легкие профессора Флитвика. Когда сразу после этого ее вызвали на собрание Ордена, она, уставшая и злая, снова заговорила о применении темной магии, едва сдерживая свое раздражение. Рон, который был таким же уставшим и злым, как и она, сказал, что Гермиона вообще не понимает идей Ордена и ведёт себя как настоящая стерва. Несколько человек закивали в согласии.

Гарри не поддержал их, но он даже не взглянул на Гермиону и сочувственно похлопал Рона по плечу, покидая собрание.

После этого она долго плакала.

У неё случился нервный срыв. Именно в таком состоянии ее нашёл Северус в одном из чуланов на втором этаже. Он отпустил несколько замечаний по поводу ее поведения и несколько минут поливал грязью остальной Орден, совершенно не стесняясь в выражениях. Это заставило Гермиону взять себя в руки.

В его колких словах она услышала поддержку.

На следующем собрании Ордена Северус дал ей книгу по окклюменции. У него не было времени заниматься с ней, но Гермионе и не требовался учитель. Просто читая о концепциях этого искусства, она смогла сама научиться необходимым техникам.

Северус сказал, что он подозревал о ее таланте к окклюменции. Вот что помогало ей быть таким хорошим целителем и мастером зелий. Она умела отстраняться от эмоций и чувств, когда этого требовали обстоятельства.

После пяти лет войны Гермиона все больше ощущала, что вся ее жизнь и воспоминания теперь были сложены по воображаемым коробкам в сознании. Ее натянутые отношения с Гарри и Роном были отодвинуты куда-то в дальний угол, и она почти перестала чувствовать что-то по этому поводу. Так было почти со всеми отношениями в ее жизни. Там, где когда-то огромное место занимала ее дружба с Гарри и Роном, теперь зияла огромная пустота, похожая на чёрную дыру, и девушка пыталась заполнить ее работой.

Гермиона оторвалась от воспоминаний и посмотрела на книгу в руках. Ей нужно было продолжать читать. У неё осталось всего два дня на подготовку.

На следующий день Минерва Макгонагалл неожиданно появилась на Площади Гриммо, как раз когда у Гермионы заканчивалось дежурство. Бывший директор Хогвартса теперь редко покидала Шотландию. После захвата Хогвартса Пожирателями Макгонагалл взяла на себя ответственность за всех несовершеннолетних волшебников и волшебниц, ставших сиротами. Также она опекала всех тех, чьи родители участвовали в войне. Она вернулась в дом своего отца в Кейтнессе, расширила его специальными заклинаниями и сделала приютом для более чем сотни детей.

Макгонагалл чувствовала ответственность за каждого ребёнка, у которого не было родителей. И Гермиона также попадала в эту категорию, ведь ее родители находились в Австралии и даже не помнили о существовании дочери.

Женщины решили выпить чаю в кафе в маггловском Лондоне.

Когда они сели за один из столиков, Минерва долго молча смотрела на Гермиону.

— Я надеялась, что ты откажешься, — наконец сказала она.

— Вы действительно верили в это? — спокойно спросила Гермиона, закончив разливать чай.

— Нет, — сухо ответила женщина. — Мои надежды и убеждения уже какое-то время противоречат друг другу. Именно поэтому я сказала, что будет бессовестно требовать от тебя согласия.

— Орден нуждается в нем.

Повисла тишина, во время которой обе женщины внимательно изучали друг друга. Воздух между ними вибрировал от напряжения. Натянутый, как струна скрипки, задев которую, услышишь неприятный, расстроенный звон. 

Спустя минуту Минерва снова заговорила. 

— Ты была одной из самых… самых выдающихся учениц, которых я имела счастье учить. Твое упорство во время учебы в Хогвартсе всегда восхищало меня… — Минерва сделала небольшую паузу.

— Но? — поторопила Гермиона. Она внутренне готовилась к критике, которая должна была обязательно последовать за этими словами.

— Но… — Минерва со звоном опустила чашку на блюдце. — Но эта черта характера осталась с тобой и во время войны. И это беспокоит меня. Порой я думаю: где та граница, за которой наступит твой предел. И существует ли он вообще.

Когда-то… такое замечание заставило бы Гермиону засмущаться и пересмотреть свои взгляды. Сейчас она даже глазом не моргнула в ответ на эти слова.

— Отчаянные времена требуют отчаянных мер, — процитировала Гермиона известное изречение. — В борьбе с тяжелыми болезнями все средства хороши.

Выражение лица Минервы ожесточилось. Она поджала губы.

— А как же первая заповедь врача, гласящая: «Не навреди»? Или ты считаешь, что эти слова теряют силу, когда ты наносишь вред самой себе?

— Эти слова никогда не принадлежали Гиппократу, — Гермиона отпила глоток чая, создавая видимость спокойствия, которого не чувствовала. — Primum non nocere. Выражение придумано не раньше семнадцатого века, это выдаёт структура слов на латыни. Кроме того... я делаю это не в качестве целителя.

— То, что Грюм осмелился предложить тебе это, делает его столь же жестоким, как и того, кто вообще придумал эту идею. — Шотландский акцент в ее голосе проявлялся сильнее, когда женщину обуревали эмоции. — Я думала, что даже для Аластора существуют какие-то границы. Разве