Богусь задержал на ней странный внимательный взгляд — и молча двинулся вперед. Не сдерживая шага и не оглядываясь. Ирена семенила за ним, подобрав идиотскую длинную юбку. Господи, да как женщины в этом коконе передвигались⁈ Дай бог здоровья тем модницам, которые осмелились продемонстрировать миру ножки — и сбросили с себя фунты тяжелой, душной ткани.

В кафе Богусь молча прошел мимо официанта, радостно выскочившего навстречу, пересек зал и остановился перед дальним столиком. Отодвинул для Ирены стул — так же рефлекторно, как прикрывал рот при кашле.

— Что ты будешь?

Есть не хотелось совершенно. Ирена ограничилась бы лимонной водой, но Богусь ждал — и она сделала заказ.

— Вафли, пожалуйста.

— Со сливками или с мороженым? — официант прицелился в блокнот карандашом.

— Неважно. Пусть будут со сливками.

Кивнув, официант бесшумно скользнул в сторону, словно водомерка по глянцевой поверхности озера. Ирена осталась с Богусем наедине.

— Я вчера разговаривал с мамой, — голос у Богуся был равнодушно-спокойным. Словно он о погоде разговаривал, а не о разорванной помолвке. Ирена прекрасно знала этот голос. В секунду взлетающий до оглушительного яростного крика.

Но не здесь. Не в кафе.

— Это правда? То, что ты ей сказала?

— А что я ей сказала? — подняла брови Ирена. Лицо Богуся тут же налилось опасной краснотой, и она поспешно уточнила: — Я ведь не знаю, какую версию изложила тебе пани Фабиан.

Богусь нахмурился, осмысливая услышанное. В моменты всплеска эмоций он всегда плохо соображал.

— Мама сказала, что ты разрываешь помолвку. Сначала я не поверил, но… мама была убедительна. И даже продемонстрировала письма: ксендзу, кондитеру, портному. Об отмене всех заключенных договоренностей. Хотя мама, конечно, могла просто взбрыкнуть, — по губам Богуся скользнула быстрая нервная улыбка. — Именно так я сначала и подумал. Но все же хочу спросить тебя. Мама… говорит правду?

Ирена задумчиво посмотрела ему в лицо. Такое молодое, такое красивое. Такое гневное.

Тонкий нос, высокие скулы, пылающие страстью глаза под опахалами черных ресниц. И рот, выгнутый чувственной капризной дугой. Да, Богусь был удивительно красив. Немудрено, что девятнадцатилетняя девчонка потеряла голову. Тут и сорокалетней-то устоять трудно.

А какой он любовник! Тело, словно эллинская статуя, и темперамент племенного жеребца. Первые месяцы после свадьбы Ирена жила — словно тонула в розовой вате.

А потом вата свалялась. И вылиняла.

Жаль. Господи, как жаль…

Беззвучно появился официант, поставил перед Иреной тарелку с вафлями, тонущими в сугробах взбитых сливок, а перед Богусем чашку кофе. Тот даже взгляд не отвел — словно официанта не существовало. Неотрывно смотрел на Ирену, застыв мраморной статуей.

Ирена взяла ложку, зачем-то ковырнула шапку взбитых сливок. На белой глянцевой поверхности остался неровный след. Как от удара.

А Богусь-то ни в чем не виноват. Вот этот, молодой Богусь. Он ведь пока ничего не сделал. Не было ни адских скандалов, ни упреков, черной липкой сажей оседающих на сердце. Не было беременности, закончившейся в белой холодной палате, пропахшей отчаянием, болью и хлоркой.

Иногда Ирене снился этот запах. Только запах, ничего больше. Пронзительный, острый запах в темноте.

— Да. Это правда, — Ирена прочертила по сливкам поперек полосы вторую. — Я разрываю помолвку.

Пошарив в кошеле, она достала кольцо — золотое, с крупным, чистой воды аквамарином.

Когда Богусь дарил его, уверял, что подбирал камень в цвет глаз. Наверное, так и было. Влюбленный Богусь любил романтические жесты.

— Забери.

Богус медленно взял кольцо, покрутил в длинных смуглых пальцах.

— Могу я узнать, кто он?

— Он — это кто? — озадаченно нахмурилась Ирена.

— Тот, ради кого ты отменяешь свадьбу. Он выше по статусу? Богаче? Может быть, красивее?

— Он не существует.

— Неправда, — в голосе Богуся звучала непоколебимая вера. — Ты любила меня. Я знаю. Никогда не ошибаюсь в таких вещах. Всего неделю назад ты меня любила. Но теперь… — он склонился, пристально вглядываясь Ирене в лицо. — Теперь — нет. Но любовь не может пройти за семь дней, как простуда. Значит, произошло что-то, повлиявшее на твои чувства.

Ирена с трудом удержалась от улыбки. Богусь был совершенно прав — но прав таким безумным, таким невероятным способом, что поверить в это было нельзя. Ирена должна была соврать — чтобы не показаться лгуньей.

— Ничего особенного не произошло. И никакого другого мужчины нет. Просто… я поняла, что мы слишком разные. И не будем счастливы вместе.

— Это что? Какая-то игра? Или обычная женская чушь — все эти страхи перед семейной жизнью, перед брачной ночью, беременностью, старостью — или чего вы там все боитесь? Ох, — Богусь, наткнувшись на какую-то мысль, вытаращил глаза. — Может быть, ты… ну… может быть, у тебя есть причины для опасений? В первую ночь, я имею в виду. Может быть, ты уже… Если это так — забудь. Выбрось из головы. Я прощаю тебя. Мы на пороге двадцатого века, кого сейчас беспокоят такие глупости! Клянусь, что никогда ни в чем не упрекну. И никому не расскажу. Даже маме.

Ирена вытаращила глаза. Богусь, конечно, был мастером широких жестов — но сейчас просто превзошел себя. Потомственный шляхтич, породистый, как выставочная борзая — и соглашается простить добрачные связи своей будущей жене.

Эк разобрало-то парня.

Хотя это как раз можно понять. Богусю женщины редко отказывали. А тут ведь не просто женщина — тут невеста! При его самолюбии это же как серпом по яйцам. Вот бедняга узлом и заворачивается.

— И снова нет, — покачала головой Ирена. — Никаких прошлых грехов, никаких страхов, никаких тайн. Один только здравый смысл. Мы совершенно по-разному представляем себе семейную жизнь. Ты любишь веселье и женщин. Какое-то время ты постараешься воздерживаться… Нет-нет, не спорь! — вскинула руку Ирена, останавливая уже открывшего рот Богуся. — Я знаю, ты веришь, что изменишься, но… тебе станет скучно. Очень скучно. А я не смогу смириться. Буду обижаться, закатывать сцены, ревновать. Неужели ты этого хочешь?

Богусь насупился, еще не согласный, но уже усомнившийся в собственной незыблемой правоте.

— И пани Фабиан. Твоя мама. Она ведь меня терпеть не может.

— Ей придется смириться!

— Смириться — да. Признать меня членом семьи — нет. Ты ведь знаешь свою маму, Богусь. Ответь сам себе честно: ты веришь, что она оставит меня в покое?

— Конечно, — утвердительно кивнул Богусь, но воровато стрельнул глазами в сторону.

— Вот! — тут же ткнула в него пальцем Ирена. — Вот именно! Пани Фабиан возненавидит меня. А ты знаешь, как сильно она может испортить жизнь человеку, которого ненавидит. Есть, конечно, один вариант… Ты можешь полностью разорвать отношения со своей матерью. Прекратить общение, не пускать ее в наш дом…