Похвально, похвально, — ксендз покивал одобрительно, погладил Ирену по плечу и мягко подтолкнул к лавочкам. — Садись вот тут, справа. И слышно хорошо, и ветерок от двери освежает.

Ирена послушно опустилась на жесткую скамью. Прихожане уже занимали места, костел наполнялся гулом голосов, шуршанием, стуком подошв о камень. Мимо пробежала девочка в пышном розовом платье, остановилась, растерянно оглядываясь.

— Басенька! Сюда! — тут же окликнули ее из зала. Девочка, радостно вскрикнув, помчалась на голос так резво, что Ирена едва успела подобрать ноги.

Вскоре суета улеглась. Состоятельные прихожане расселись на передних лавках, те, кто победнее — на задних. Женщины шепотом переговаривались, мужчины сонно молчали, и только дети ерзали в предчувствии двух часов уныния и скуки. Но органные трубы застонали, вздохнули — и церковный зал наполнился стоном и песней, громовым прибоем и шепотом любви. Хорал Штельна бился в стены волнами, размывая, унося все земное — оставался только тихий восторг и ожидание чуда. Ирена не заметила, как вышел из боковой дверцы священник, как поднялся к алтарю. Но орган, в последний раз всхлипнув, затих, тихо, светло запел хор, и крохотный ксендз, склонившись перед крестом, начал читать In nomine Patris… неожиданно чистым и твердым голосом. Ирена, не вслушиваясь в слова, летела за эти обещанием любви и заботы, силы и кротости. Так же, как летела в детстве — когда искренне верила, что каждому воздастся по делам его. Будь доброй, будь честной, будь покорной — и бог вознаградит тебя. Если не на земле, то на небесах.

А потом ксендз развернулся, шагнул к амвону, и волшебство кончилось. Раскрыв тяжелую Библию, он начал читать послание к фессалоникийцам — совсем другим, тихим, словно бы скомканным голосом. Ирена осторожненько, стараясь не вертеть головой, оглядела строгие ряды прихожан. В толпе она не заметила пани Мейбаумову, но та должна была сидеть где-то впереди. Вряд ли на первой лавке, может, на второй или на третьей. Напряженно прищурившись, Ирена разглядывала женские затылки. Седая пани — мимо, юная девушка — тоже мимо. Как и брюнетка, а также пара блондинок. На фото у пани Мейбаумовой были неопределенного цвета волосы — не темные и не светлые, чуть вьющиеся, собранные в объемный помпадур. Что делало их практически неопознаваемыми в реальности. Цвет мог быть и светло-каштановым, и русым, и пепельным, а выдерни из помпадура шиньон… может, там два крысиных хвоста останется.

Внимательно оглядев всех женщин, Ирена отметила двух: шатенку с тугим узлом на затылке и рыжеватую, в крохотной шляпке с белыми розами. Судя по толщине шеи, все-таки рыжая, но черт ее знает. Может, Мейбаумова отощала на нервной почве.

Время тянулось неспешно, словно в очереди под кабинетом врача. Ксендз монотонно бубнил, дети страдали, взрослые придремывали — кто тайно, а кто и открыто. Ирена с удивлением поняла, что осталась единственной, у кого на лице отражалось искательное внимание. Правда, по совершенно другому поводу — но священник наивно сосредоточил свой взгляд на ней, время от времени одобрительно улыбаясь. После такого рыскать глазами по залу было как-то неловко, и Ирена покорилась судьбе, обреченно выслушивая рассуждения о благости труда и великой духовной пользе страданий. Тот факт, что самые состоятельные прихожане физический труд сочли бы оскорблением, а самые бедные работали с утра до ночи, нисколько старика не смущал. Возможно, потому, что справедливость обещана была после смерти.

Вот только и там ее не было.

Или была? Может, вот это она и есть — справедливость? Ты прожила плохую, негодную жизнь, была несчастлива, потеряла ребенка — так вот же тебе, раба божья Ирена, еще один шанс.

Хотя бы его не просри.

— Аминь!

Вздрогнув, Ирена сосредоточилась на ксендзе. Он уже воздел к небу облатки и чашу с вином, а прихожане ерзали на лавках, готовые выстроиться к причастию. Ирена забормотала вместе со всеми слова Pater noster, мысленно прикидывая маршрут. Как только ксендз произнес «Аминь», Ирена ужом скользнула между спин. Шатенка ушла вперед, дама в шляпке все еще мялась у скамейки, и нужно было срочно решать: двигаться вслед за шатенкой или притормозить. Примерившись, Ирена толкнула плечом обладательницу шляпки.

— Ой! Проше пани, я такая неловкая…

— Ничего-ничего, — обернулась та. На Ирену глянуло совершенно незнакомое лицо — удлиненное, со скорбно опущенными уголками губ.

Не та.

Еще раз извинившись, Ирена устремилась вперед.

Предполагаемая пани Мейбаумова, опустившись на колени, молитвенно сложила руки. Ирена, толкнув плечом немолодого мужчину в парчовом жилете, протиснулась между двумя старушками, ошалевшими от такой наглости.

— Прошу прощения, шановные пани. Позвольте занять ваше место. Я очень, очень спешу. К десяти приедет доктор…

Какой доктор, куда приедет и зачем, Ирена придумать не успела, но старушки, к счастью, ничего не спросили. Недовольно скривившись, они уступили свое место в очереди. Теперь Ирена стояла прямо за шатенкой, так близко, что слышала аромат ее духов — роза, ваниль и пачули. Ксендз торжественно перекрестил женщину, и она поднялась с колен. Круглое лицо, вздернутый носик, характерный вытянутый, какой-то лисий разрез глаз. Мейбаумова, это Мейбаумова! Ирена, пропустив ее мимо себя, торопливо бухнулась на колени.

— Corpus Christi, — провозгласил священник, поднимая облатку.

— Amen, — рефлекторно откликнулась Ирена, из всех сил стараясь не косить взглядом. Мейбаумова уже направлялась к кропильнице, много времени она там не пробудет.

Священник опустил руку, Ирена открыла рот, и облатка легла на язык, безвкусная, как бумага. В такие моменты нужно думать о боге, о собственных грехах — и о великом чуде искупления, очищения, рождения к новой жизни. Но все, о чем могла думать Ирена — догонит ли она Мейбаумову у кропильницы.

Торопливо пробормотав очередное Amen, она вскочила и начала пробираться к выходу. Мейбаумова неспешно крестилась мокрыми от святой воды пальцами, в лучах солнца ее серьги мерцали радужными каплями. Ирена бесшумно скользнула вперед, словно кошка, подкрадывающаяся к мыши. Мейбаумова, в третий раз осенив себя крестным знамением, сделала шаг назад. И толкнула спиной Ирену. Кружево на подоле, громко затрещав, оборвалось. Эффектно, с торчащими растрепанными нитками, оставив после себя в подоле дыру в аршин длиной.

— Ох! — вскрикнула Ирена, прижав ладони к щекам.

— Ой, — эхом откликнулась Мейбаумова. На лице у нее застыло выражение глубочайшего ошеломления. — Простите…

— Ничего-ничего, это моя вина, — Ирена дробно заморгала, для верности задрожав губой. Плакать по заказу она не умела, но изобразить сдерживаемые слезы вполне могла.

— Нет, ну что вы. Это же я вам на подол наступила. Не представляю, как же так получилось…

— Потому что я подошла слишком близко. Не извиняйтесь, это из-за меня. Я такая невнимательная! — Ирена, присев