в пропасть ревущим бесконечным водопадом. Вот и с деньгами пожертвователей так же, — совершенно неожиданно завершила свою мысль Мейбаумова. — Ну что же ты застыла? Идем.

Поднявшись на второй этаж, они двинулись по коридору, заглядывая в жилые комнаты, темные и душные, как бараки. Окна там были закрыты наглухо, отчего в помещениях стоял тяжкий дух потного тела, экскрементов — и хлорки, которая не столько скрывала проблему, сколько ее подчеркивала. Кровати стояли тесно, одна рядом с другой, словно солдаты на плацу. Никакого белья на них не было, только соломенные матрасы, тощие, как зайцы по весне. На одних кроватях в головах лежали тряпочные узелки — в них, видимо, постоялицы хранили свой нехитрый скарб. На других и того не было. Ни шкафов, ни тумбочек в комнатах не имелось, но в углу обязательно стояло ведро, распространяя вокруг себя характерный запах.

— Не кривись так презрительно. Это не безалаберность, а необходимость. Не все женщины могут спуститься на улицу по естественной надобности. Старухи, скажем, или болящие, — пояснила Мейбаумова, заметив короткую гримасу Ирены.

— Но можно же ведра хоть крышками закрыть!

— Можно, конечно. Но кому до этого есть дело? Обслуживающего персонала мало, оплата у них скудная, сестры и вовсе в качестве послушания тут работают, — Мейбаумова, остановившись у очередной двери, кивком указала на дальнюю койку. Там, безучастно глядя в потолок, лежала старушка, сухонькая и невесомая, как тополиный пух. — Это бабушка Кунигунда, ста трех лет от роду. Никого не узнает, ничего не помнит. Лежит, не вставая, уже второй год. Сестры каждый день переворачивают ее, чтобы не было пролежней, протирают раны раствором карболки, убирают опарышей — летом здесь полно мух. А еще кормят с ложечки, поят, меняют испорченную подстилку. Как думаете, много желающих на такую работу?

— Понимаю… — Ирена, широко распахнув глаза, в ужасе таращилась на старушку. Ее востренький носик, похожий на клюв воробышка, неподвижно целился в потолок, словно у мертвой.

— Нет. Не понимаешь. Сейчас Куннигунда еще терпима. А два года назад… Она все так же никого не узнавала и ничего не помнила. При этом могла ходить — и ходила она везде. На кухню, где переворачивала кастрюли с едой. В столовую, где мочилась прямо в углу, если придет такое желание. Когда ее ограничивали, привязывая шнурком за ногу к кровати, ужасно расстраивалась — и швыряла в святых сестер собственными фекалиями.

— О боже, — прижала ладони ко рту Ирена.

— Да-да. Именно такова жизнь социального дна, — Мейбаумова, отвернувшись от комнаты, подошла к окну. Внизу суетились люди, сновала туда-сюда прислуга, таская тарелки с угощениями, нарядные покрывала и венки из пронзительно-зеленых, молоденьких веток. Подготовка к празднику шла вовсю.

Социальное дно радовалось лету, цветам и солнцу. Тому самому солнцу, которое одинаково для всех. Вроде бы.

Мейбаумова, упершись ладонями в раму, закрыла глаза. Солнечные лучи скользили по ее лицу, радужными искрами вспыхивали в бриллиантовых сережках.

— Это проклятое место. Для всех проклятое. Женщины, которые попадают сюда… У них больше нет жизни. Только существование. Больные, калечные, никчемные… У таких одна дорога — в могилу. Вопрос только в том, сколько займет этот путь. Обслуга… обслуга такая же. Если бы эти люди могли найти другую работу — они бы ее нашли. Ты думаешь, монахинями по зову души становятся? — не открывая глаз, Мейбаумова криво усмехнулась. — Не-е-ет. В монастыри идут те, для кого все остальные пути закрыты. Согрешившие девицы, неугодные наследницы, дурнушки, которым не светит даже плохонькое замужество. Социальный мусор. Плевелы, отсеянные ветром жизни.

— А что же управляющие работники? — осторожно, словно на тонкий осенний лед, вступила в беседу Ирена. — Пан Чемпель, насколько я понимаю, дипломированный маг. Таких людей нельзя называть социальным мусором.

Или можно. Смотря какие критерии брать для оценки.

— О, ты заметила? И сделала правильные выводы, — одобрительно хмыкнула Мейбаумова. — Слышала о графе Родзинском?

— Конечно. Кто же о нем не слышал.

— Чемпель — его бастард. Родзинский ребенка не признал, но всегда поддерживал. Вот, теплое место предоставил.

— И что же в нем теплого?

— Ну как же. Те самые финансовые потоки. Бурные и бесконечные. Такие места, милая моя, для определенного типа людей — как плошка с вареньем для пчел. Сюда приходят лишь для того, чтобы унести свою каплю сиропа.

О да. Там капля, здесь капля — и вот уже плошка пуста.

Тогда, в прошлой жизни, Ирена считала себя бедной. Крохотная съемная квартирка, каждый грош на счету, каждая сорочка, каждая юбка перешивается — из выходной в домашнюю, из домашней, в кухонную, затем в полотенца — и только потом в тряпочки. Купить парной телятины к ужину — роскошь. Выпить кофе в кондитерской — роскошь небывалая.

Конечно, Ирена видела фабричных рабочих — вечно усталых, землисто-серых, немытых. Видела их детей — тощих, с круглыми раздутыми животами, с цыпками на грубых, покрасневших руках. Но… это была часть пейзажа. Такая же, как лужи на брусчатке или голуби на карнизах. Они просто… существовали. Где-то там, в своем мире, сами по себе. Наверное, как-то жили, наверное, чего-то хотели. Их мысли, их чаяния не то чтобы не волновали Ирену — она в принципе не задумывалась, что они существуют. Так же, как не задумывалась о существовании Гарнейского пролива. Просто знала, что этот пролив существует — потому что так рассказали на уроках географии. И все. Этого было достаточно.

Совершенно достаточно. Ибо сказано в Библии: довлеет дневи злоба его. У всех есть заботы. И каждому хватает собственных. Нужно купить продуктов так, чтобы денег хватило — и чтобы Богус не закатил скандал. Нужно собрать гостинец пани Фабиан — щедрый, но не чрезмерно. Потому как грань между заботой и мотовством не просто тонка, а призрачна. Да еще и колеблется, как флаг на ветру.

Ирена никогда не задумывалась о том, что же такое бедность. Пока не посмотрела в ее изможденное, оскаленное лицо.

Боже. Это ведь люди. И они живут так годами. Нет, не годами. Всегда. От рождения и до смерти. Как там сказала Мейбаумова? У них нет жизни. Только существование. Бесконечная, надрывная попытка не умереть, полная страха, тоски и боли. А в конце… В конце этот приют. Кровать. И жестяное ведро в углу.

Эти женщины — они ведь о чем-то мечтали. К чему-то стремились. Воображали другую жизнь, счастливую и безопасную — так, как могли ее вообразить. А закончилось все… здесь. И теперь их жизни — всего лишь повод сформировать финансовые потоки. А потом перенаправить их. В нужную сторону.

Новое знание не умещалось в голове, распирало ее,