Нельзя предавать людей, которые о тебе заботятся.

Ну мать же твою! Почему Мейбаумова? Почему не злобный старик⁈

Несколькими точными движениями Ирена вогнала в шляпку длинные шпильки, закрепляя ее на волосах. Мазнула по шее пробкой духов. Взяла с кровати крохотную бархатную сумочку. И вышла за дверь.

Если она прямо сейчас поймает извозчика, то будет в «Шоколадном улье» уже через двадцать минут. И даже успеет выпить кофе с куском миндального финансье. Что будет очень неплохо. Праздничные столы в приюте накрывали для постояльцев. Возможно, дам-благотворительниц тоже накормят, но твердой уверенности в этом не было.

К десяти должна подъехать Мейбаумова — конечно же, в собственной коляске. Не на извозчике. Тщательно разработанный план предполагал, что Ирена немедленно запрыгнет в экипаж, и ровно через полчаса они будут в доме призрения. Церемония была запланирована на одиннадцать — как раз останется время со всеми перезнакомиться и осмотреться.

Но главный минус отлично проработанных планов очевиден.

Они хороши в теории — но совершенно неприменимы на практике.

Мейбаумова действительно подъехала к «Шоколадному улью» на коляске, запряженной парочкой ладных чубарых лошадок. Но приехала не к десяти, а в начале одиннадцатого. Пока обнимались-здоровались, пока пили какао… Ну мыслимо ли зайти в «Улей» — и не выпить какао! Потом пришлось объезжать Перемыслову площадь, в день Святой Троицы закрытую для экипажей и всадников. Об этом, естественно, следовало подумать заранее — Перемыслову площадь всегда перекрывали, потому как именно там к народу выходила ее величество, наделяя людей жареными рыбами. Не собственноручно, конечно. Корзины с салакой разносили переодетые в гражданское солдаты под пристальным приглядом полиции. Королева всего лишь наблюдала с балкона — но этого было достаточно. Площадь перекрывали вечером накануне Троицы и открывали только после завершения народных гуляний. Поэтому кучер Мейбаумовой, глухо ругаясь сквозь зубы, свернул направо, углубился в запруженные людьми улицы и пробивался по ним медленно, словно судно в ледоход. К приюту коляска только в начале двенадцатого. Во дворе уже царила предпраздничная суета: все куда-то бежали, что-то тащили, из кухни густо и сытно пахло мясною похлебкой.

Наперерез экипажу Мейбаумовой тут же бросился немолодой мужичок, сверкая на солнце обильной лысиной.

— Пани директорова! Милости просим!

Он подставил не слишком чистую руку, но Мейбаумова, брезгливо поморщившись, спустилась со ступеньки сама.

— Вот, держи, — бросила она мужичку монетку. — Выпей за здоровье моего супруга в честь праздника.

— Всенепременно, пани директорова! Всенепременно!

Два паренька в цветастых рубахах вывернулись навстречу. Каждый держал за ручку невероятных размеров пузатый самовар, из которого уже валил дым. Следом за ними спешила баба в ярко-синем платке, от которого на вспотевшем лбу отпечаталась лазоревая полоса. В руках она держала плошку, до краев наполненную колотым сахаром — самым дешевым, рыхлым и серым, как мартовский снег. Над сахаром кружилась оса, баба то и дело сгоняла ее взмахом ладони, но оса не отставала, только подлетала вверх — и тут же снова пикировала вниз. Следуя за Мейбаумовой, Ирена с любопытством вертела головой.

Две женщины в платье сестер-марциниток несли подносы, на которых горами возвышался резаный хлеб — по большей части серый, но встречались и белые ломти.

Старуха, присев на чурбачок, блаженно щурила на солнце бельма слепых глаз.

Слуга, прислонившись к стене, тряс новеньким, еще не разношенным ботинком — видимо, вытрясая из него камень.

— Пани Мейбаумова! Рад вас видеть! Сердечно рад!

Через гам и толкотню двора навстречу Мейбаумовой, приветственно раскинув руки, шел невысокий толстяк с густыми пшеничными усами. Люди, завидев его, расступались, словно морские воды перед Моисеем.

Мейбаумова, заметив его, остановилась, разулыбалась легко и сердечно.

— О! Пан Чемпель!

Ирене на мгновение показалось, что сейчас они бросятся друг другу в объятия. Но нет — пан Чемпель, склонившись в неожиданно куртуазном поклоне, облобызал протянутую ручку, еще раз уведомил о невероятной радости встречи — и хищно блеснул глазами на Ирену.

— Я вижу, вы привезли с собой гостью?

— Да. Это паненка Баевская, — представила Ирену Мейбаумова. — Новый член нашего маленького благотворительного сообщества. Паненка Баевская самоотверженно трудилась, чтобы скрасить жизни бедняжек, вверенных нашему попечению. Я подумала, что будет уместно пригласить ее на праздничный обед…

— Конечно-конечно! Вы совершенно правы. В этот святой праздник мы все равны перед Господом, — Чемпель любовно оправил на себе пиджак из скотландской шерсти. Длинная, в полпальца толщиной золотая цепь уходила в нагрудный карман, в котором кругло выпирал контур часов. — Нет ни эллина, ни иудея… И попечители, и опекаемые преломят хлеб за одним столом, восславив бога. — Словно между делом Чемпель притерся поближе, обдав Ирену густым шипровым ароматом. — Душевно рад знакомству, паненка Баевская. Отрадно слышать, что столь юные девицы столь усердны в трудах господних.

Ирена, изобразив лицом кокетливое смущение, присела в книксене.

— Ну что вы. Я ничего особенного не сделала. Пришила несколько заплаток, не более того.

— О, не нужно! Не нужно. Скромность украшает девиц, но истина превыше скромности, — Чемпель подошел еще ближе, полыхнул на Ирену темным, словно у жеребца, чуть навыкате глазом. — Господь видит каждую малость. Там заплатка, здесь стежок — и вот бедная вдова, которая могла бы погибнуть от холода, спасается телогрейкой. Которую починили ваши заботливые ручки.

Чемпель хищно зыркнул на руки Ирены и, кажется, даже усами пошевелил, как кот при виде сметаны. Но лезть с поцелуями не решился. Все же Ирена одета была недорого, но прилично, да и Мейбаумова стояла рядом, всем своим видом выражая неодобрение. Трезво оценив обстоятельства, Чемпель ограничился глубоким поклоном.

— Ну что же. Приглашаю вас в нашу убогую обитель. Проходите, пани Мейбаумова, проходите. Оцените мои скромные труды. Я, конечно, не столь одарен в управлении, как ваш супруг, но заверяю вас — я прилагаю все силы, чтобы обитательницы этого приюта ни в чем не нуждались.

Под вкрадчивую воркотню Чемпеля они поднялись по крыльцу. Чем ближе Ирена подходила к черному провалу входа, тем сильнее чувствовала запахи: немытого тела, дыма, прелой соломы. Сейчас надо всем этим властвовал мощнейший хлорный дух — видимо, работники постарались вычистить помещения перед визитом высоких гостей. Но хлорка была свежая, а тяжкая, гнилостная вонь въелась в дерево и камень. Она навалилась на Ирену, словно душный бархатный полог, опутала, перехватила дыхание. Чемпель, кажется, ничего не замечал — то ли принюхался, то ли просто держал лицо. Он уверенно шагал вперед по сумрачному длинному коридору, расписывая радости жизни в этом богоспасаемом месте: и хоровое пение здесь имеется, и рукодельный кружок. А также молельня, рекреационный зал и библиотека.

— Ваши постоялицы грамотны? — не