словно цыпленок — яйцо. Гарнейский пролив вдруг оказался не тонкой синей полоской на карте, а огромной, бескрайней бездной воды, хлещущей в острые скалы. Эта вода захлестывала Ирену, не давая вздохнуть.

— Значит, пан Чемпель… он… он… — Ирена, не в силах подобрать слово, умолкла — а потом брякнула, что думала. — Он ворует деньги?

— Кто? Станек? Ну что ты! — улыбка у Мейбаумовой была кривее ущербного месяца. — Побочный сын графа, окончил университет, два года отслужил на границе. Пан Чемпель — порядочный человек. Он никогда не опустится до такого бесчестия.

— Но как же тогда…

— Очень просто. Ты видела гантели в спортзале? Красная цена им — пятьдесят грошей, причем за все сразу. А по документам приют уплатил… ну, скажем, пять злотых. За гантели. И еще сорок — за гимнастического коня, сотню — за свейскую стенку, две сотни — за воланчики и ракетки для пинг-понга.

— Но их же нет в зале! Любая проверка это покажет.

— Естественно. Поэтому в полицию уже направлено заявление — при доставке в дом призрения было похищено следующее имущество… — терпеливо, как ребенку, объясняла Мейбаумова. — И чек к делу приложен, и сопроводительные документы из службы доставки.

— О. Вот как… — Ирена обвела взглядом стены, выкрашенные в тоскливый болотный цвет. — Ваш муж знал об этом?

Может, он… ну… просто пытался спасти деньги? Чтобы их не украли? Планировал спрятать, а потом…

Что потом? Достать? Широким жестом, из-под полы? И торжественно вручить застройщику? Мейбаум директором был. На этой должности прекратить воровство очень легко. Не нужно имитировать ограбление, не нужно себе в ногу стрелять. Достаточно не подписывать фальшивые сметы.

К тому же… После задержания деньги Мейбаум не вернул. Хотя мог бы. Прямо во время суда, скажем. Выступил бы красиво, с изобличительной речью. Призвал общественность проконтролировать расходы, обратился бы к журналистам, к сейму. Назвал имена растратчиков.

Но ничего этого не было. Судя по газетным статьям, Мейбаум помер, уверяя всех, что ограбление было настоящим — а деньги похищены злодеями.

И сама Мейбаумова ничего не вернула. Наоборот — выждала безопасное время, а потом сбежала в Федеративные штаты.

Так что ерунда это все. Наивные фантазии. Мейбаум был точно таким же вором, как все остальные. Приют не за месяц в такое состояние пришел. Разруха царила здесь много лет. Возможно, со дня основания. Мейбаум все понимал. Он видел, как живут эти женщины. Как доживают свои короткие, горькие жизни. И все равно украл деньги.

— Франек? — выгнула бровь Мейбаумова. — Конечно же знал. А как иначе? Я же тебе объясняю — это место такое. Сюда приходят с единственной целью. Нет, встречаются, конечно, идеалисты… Но долго не задерживаются.

— Почему?

— Потому что мешают. Вообрази себе улицу, по которой движется большая толпа. И вдруг один человек становится поперек и говорит: «Не пропущу!». Каковы у него шансы остаться на месте?

Или остаться в живых. А может, Мейбаум все-таки… Нет. Не сходится. Если бы Мейбаум боялся… Он просто уволился бы. Имитация ограбления риски не повышает, а не понижает.

Мейбаумова не может этого не понимать. И все равно завела разговор — странный и неуместный. Потащила осматривать приют. Заставила Чемпеля показать спортзал.

Ирена, отвернувшись от окна, прислонилась к стене. Пыль в квадрате солнечного света лениво кружилась, вспыхивая радужными искрами.

— Зачем вы мне все это рассказываете?

— Чтобы ты видела правду. В твоем возрасте я тоже была наивна. Верила в доброту, в честность. Верила, что страждущие наследуют царство божие. Хотя… Может, и наследуют. Насчет царства божия ничего точно не скажешь. Но здесь, на земле… Страждущие продолжают страдать. Всегда. При любых условиях. Такова уж наша поганая жизнь. Все, что ты можешь сделать в такой ситуации — позаботиться о себе.

— Я не понимаю.

— Ничего. Я объясню. Помнишь, я говорила — о блюдце варенья и пчелах? Так вот. Если какая-то честная, принципиальная пчела откажется брать варенье — она просто останется голодной. При этом варенье все равно растащат.

— Но…

— Ты не можешь сделать этот мир лучше. Неприятная истина, но лучше прими ее сейчас. Не трать время и силы на глупые метания. В конце концов ты все равно придешь к этой мысли — но множество шансов будет упущено безвозвратно. Потому что количество варенья в этом жестоком мире, увы, ограничено. А пчел много, — горько улыбнулась Ирена. — Никто не позаботится о тебе, кроме тебя самой. Ни родственники, ни муж, ни дети. В лучшем случае отстегнут кроху от щедрот, бросят, как собаке кость. Если не хочешь всю жизнь грызть кости — начинай думать головой. Ищи собственную выгоду. И если можно что-то взять — бери.

— Не то возьмут другие, — медленно кивнула Ирена.

— Именно так. Ограничивая себя, ты не сделаешь мир лучше. Но собственную жизнь хуже — сделаешь.

— И что же? Вы предлагаете мне стать эгоисткой? Заботиться только о себе?

— Почему? Нет. Заботься о тех, о ком следует заботиться. О тех, кого любишь. И чтобы сделать это, милая моя, — погрозила пальчиком Мейбаумова, — требуются деньги.

— А как же все остальные?

— Да как хотят. Ну подумай сама. Разве ты можешь помочь всем страждущим? Нет. Разве они помогали тебе? Тоже нет. А подвернись им возможность получить от жизни немного счастья — поверь, они взяли бы это счастье себе. Своим любимым. Своим детям. Никто не отдал бы счастье тебе — упаковав в картонку и перевязав ленточкой. Вот и ты не отдавай.

— Пани директорова, пани директорова! — запыхавшаяся монашка выскочила из-за угла, притормозила, поправила сбившийся покров. — То есть пани Мейбаумова. Простите.

— Ничего-ничего, — ласково улыбнулась Мейбаумова. — Что вы хотели, сестра Иоанна?

— Вас пан Чемпель ищет. По срочному делу.

— Конечно, — Мейбаумова, оттолкнувшись от подоконника, отряхнула ладони. — Куда подойти?

— Следуйте за мной.

Развернувшись, монашка направилась к лестнице. Мейбаумова двинулась за ней, Ирена — за Мейбаумовой. Цепочкой спустившись на первый этаж, они миновали главный вход, вышли в другое крыло и углубились в полутьму коридоров. Судя по надписям на табличках, это была официальная часть — бухгалтерия, секретариат, комната сестер-хозяек. Наконец монашка остановилась перед высокой белой дверью. На ней надписи не было, только сиял рыжей медью натертый до зеркального блеска крест.

— Сюда.

Распахнув створку, монашка скользнула в сторону, пропуская гостей. Мейбаумова вошла первой, Ирена — за ней.

Комната оказалась молельней — о чем можно было догадаться уже по кресту. Длинные ряды деревянных лавок были накрыты вязаными попонками — совсем новыми, чистенькими. Судя по всему, попонки эти появились только в честь праздника, ради торжественной мессы. И сразу после нее будут снова