— Простииии…

— Мразь, — рычу я, — Ты грязная шлюха, ты мразь, просто мразь.

В моём голосе нет ярости. Вся ярость в руках. И она находит выход…

Я бью кулаком по лицу. По её прекрасному, нежному личику. По губам, которые я целовал. Никогда! Никогда я не бил никого. Ни мужчину, ни тем более, женщину. Но сейчас мне так больно! Так больно…

Удар всего один, но прицельный. Лида с криком встречает кулак. Отпущенная мною, рыдает, дрожит на полу. Мне охота обнять её. Плачу. Никогда не плакал. Никогда, ни слезинки! А тут…

— Пошла вон, — выдавливаю из себя. Утыкаюсь лбом в стену. И в пору кричать.

Слышу, как Лида, подняв себя с пола, встаёт и уходит. Всё время, пока она пакует вещи в спальне, я стою на кухне и курю в раскрытую форточку. Ничего не вижу перед собой. Только пустоту. Она заполняет пространство. Вот сейчас мне пойти и простить, и обнять. Поцеловать её лицо, заплаканные глаза. Ведь нужно же приложить что-то холодное. Наверняка, завтра будет синяк?

Краем глаза я вижу, как Лида, одетая в джинсы и кофту, с сумкой наперевес, застывает в проёме.

— Боря… я…, - пытается что-то сказать.

— Уходи, — отзываюсь я глухо.

Вынуждаю себя не кинуться следом за ней, когда дверь открывается. Куда она сейчас? К матери с сыном? Или к этому недомерку малолетнему? Как давно она знает его? Вдруг у него к ней любовь?

Я крепко зажмуриваюсь в момент, когда входная дверь хлопает. Так крепко, что в глазах расплываются звёзды. Ну, вот и всё! Моя жизнь кончилась. И силы тоже. Я оседаю на кухонный пол. Он холодный, бодрящий. Прислоняюсь затылком к стене. И бессильно мычу.

Глава 5. Марина

Обои на стене, куда устремлён мой рассеянный взгляд, уже выцвели. Подушка под моей щекой насквозь промокла от слёз. Маркиза, наша кошка, примостилась в ногах. Она всегда чувствует, когда мне больно. И всегда умудрялась меня излечить. Но не в этот раз. Даже тепло её шёрстки не дарует душе успокоения. Даже мурчание сейчас неспособно унять эту боль.

— В лунном сиянии снег серебрится, — напеваю я тихо-тихо, почти шепотом, -

Вдоль по дороге троечка мчится,

Динь-динь-динь, динь-динь-динь,

Колокольчик звенит,

Этот звон, этот звук, о любви говорит…

Как я любила эту песню. И представлялся мне зимний лес, и весёлая тройка, запряжённых коней. И залихватские крики извозчика.

Динь-динь-динь, — звенит колокольчик. Этот звон, этот звук, о любви говорит…

Нет больше любви. Её, вероятно, и не было.

«У меня есть другая женщина. Я хочу быть с ней», — звучит в голове голос мужа. Он не сказал, что любит её? Ведь не сказал? Он просто сказал, что хочет быть с ней. А ещё он сказал про вторую молодость. Да, именно так! Он с ней спит. И ощущает себя моложе. Пресловутый кризис среднего возраста, который, как я полагала, минует нас с мужем, ударил по нему.

Семь лет, или пять? Сколько он там говорил, они спят. Ах, да! Он же ещё пять лет назад собирался расстаться со мной. Пожалел и не стал. И все пять лет жил со мной через силу. Спал со мной через силу. А с нею он спал по любви?

Господи! Я закрываю глаза, ощущая себя сейчас полным ничтожеством. Он сошёл с поезда раньше. В свою новую жизнь с новой женщиной. А я еду дальше. Мне некуда больше идти. Впереди у меня только старость. Конец. Одиночество.

Я не знаю даже, который час. Хорошо, на работу не нужно! Хотя, я бы и не пошла. Я вообще сегодня ещё не вставала с постели. А зачем? Для чего? Я лежу, отвернувшись спиной к тому месту, где обычно спит он. Так сохраняю иллюзию того, что Боря здесь, что он рядом. Вот сейчас повернусь, а он там! Забавный и сонный. Откроет глаз, скажет:

— Доброе утро, Мариш.

Я спрошу:

— Что хочешь на завтрак? Блинчики, или яичко?

А он улыбнётся сквозь дремоту, и ответит:

— Всё, что приготовишь, я с удовольствием съем.

А ведь я даже не знаю, что он любит. Мне всегда казалось, что он любит гуляш с макаронами. Тоже врал? И насчёт того, что я хорошо готовлю, тоже не правда. Теперь враньём кажется всё, что он когда-либо мне говорил! И то счастье, в котором жила эти годы…

Я закрываю глаза, стараясь прогнать его образ. Но так только хуже! Ведь он навсегда у меня внутри. Я помню наизусть все его черты. Глаза, с лёгкой асимметрией. Брови, всегда «недовольные». Эту морщинку у него на переносице, что появлялась в моменты душевных терзаний. Он терзался по всякому поводу. Переживал о работе, о детях. Он вообще всегда был гораздо эмоциональнее меня. Что удивительно! Ведь должно быть наоборот.

— Тревожный мой, — говорила ему, и гладила жёсткие волосы.

Слеза монотонно скользит по щеке, утопает в подушке. Я часто плакала. «Слёзы близко», как говорят про таких. Но в основном это были «счастливые слёзы». Когда родился наш первенец, сын. И Боря был рядом, держал меня за руку.

Когда доченька, наша малышка, появилась на свет. И она была такой крохотной, что сердце рвалось от желания её защитить, уберечь от невзгод и волнений. Потом, когда сыночек женился, я не смогла сдержать слёз. Но они, эти слёзы, были тихими. Словно переполненный эмоциями сосуд, исторгала душа эту влагу. Теперь мой сосуд переполненный болью, всё плачет, и плачет, а легче, увы, не становится. Только больней…

В дверь звонят. Я сглатываю, но продолжаю лежать. У Бориса есть ключ от квартиры. Пускай приходит, забирает остатки вещей. Все, до единой, пускай забирает! Подам на развод. Разведёмся. И дело с концом.

Я лежу неподвижно. А в дверь продолжают звонить. Закрываю глаза, ожидая, когда этот звон прекратится. Тревожная Маркиза тянет шею в направлении коридора.

— Кто там, Маркиз? — говорю я кошке.

Её разного цвета глаза округлились в попытках понять.

— Один гьязик гоюбенький, дъюгой зеёненький, — так говорит наша внучка, Катюша. Маркиза её не кусает, она у нас добрая кошка. А Катя задействует нашу питомицу в каждой игре.

«Нашу», — рассеянно думаю я. Кто теперь «мы»? Теперь нет «нас». Теперь есть я. Одинокая, никому не нужная женщина. Господи, дай мне скорее уйти на тот свет…

Дверь наконец открывается. Я с облегчением закрываю глаза. Вытираю слезу со щеки. Если спросит, что со мной, скажу — заболела. Давление. В моём возрасте это нормально.