но вдыхал аромат своей жены. Когда я притянул ее к себе, чтобы ощутить кожей, диссонанс достиг пика.

Мы не говорили.

Слова были бы ложью, оправданиями, которых не существовало. Было только тяжелое, прерывистое дыхание, одно на двоих. Только механическое, яростное соитие, лишенное нежности, переполненное сладостью грязного, запретного.

Сдавленный стон чужим голосом, когда она приняла меня на же моей постели.

Забвение несколькими резкими, почти злыми толчками, зажмурившись, чтобы не видеть ее лица.

Усилие, которое я сделал, чтобы не прошептать имя жены в конце.

Оглушительная тишина, которая наступила после...

Мы лежали рядом, не касаясь друг друга. Я повернул голову и увидел, как по её щеке покатилась слеза.

Боялся сделать вдох. Запах, который еще несколько минут назад был утешением, напоминал мне о жене, комом встал в горле. Запах тлена и разврата.

- Это было... – Марина тоже повернулась ко мне, поймала мой взгляд. Мне показалось, что уголки её губ дрожат.

- Ошибкой, – закончил за нас двоих.

У этой ошибки не было свидетелей. И не должно было быть последствий. Но через пару недель, когда к нам с Наташей в гости пришли Марина с Пашей, она отвела меня в сторону и сказала, что ждет от меня ребенка.

То, что этот ребенок был моим, сомнений не было – Паша рассказывал мне, что вердикт врачей неутешителен, и шансы им с Мариной родить ребенка близятся к нулю.

И всё же я думал о том, чтобы сделать тайком от семьи тест ДНК.

Но когда Алёшка родился, необходимость в нём отпала – он был очень на меня похож. И на меня, и на мою новорожденную дочь, появление на свет которой я пропустил, потому что вёз в роддом Марину.

Сын.

Долгожданный сын, о котором я всегда мечтал.

Я его полюбил. Беззаветно, безусловно. Он занял в моём отцовском сердце точно такое же место, что и мои дочери. Всё, что я делал для дочерей, я делал и для него, маскируя это под заботу дяди о племяннике. Даже брату дал работу, оформив на него свой самый перспективный стартап, чтобы мой Лёша ни в чем не нуждался.

И единственное, о чем я жалел, каждый раз смотря на него, целуя его, видя восхищение и ответную любовь в его глазах – что его родила мне другая.

И прямо сейчас она сидит рядом, на пассажирском сиденье и сморит на меня с вызовом.

- Пускай слышит! Пусть все знают!

- Марина, – цежу, едва сдерживаясь, чтобы не повысить голос. Сын не должен это услышать.

Поднимаю глаза на зеркало заднего вида и облегченно выдыхаю – он слишком увлечен чем-то в телефоне и не обращает на нас с матерью никакого внимания.

- Что – Марина? – не унимается она. – До каких пор мне молчать, а? В конце концов, я хочу, чтобы наш сын называл тебя папа, а не дядя Олег!

- Заткнись! Ты понимаешь, о чем говоришь? Плевать на нас – это же ребенку жизнь испортит. Он Пашу обожает.

- Ничего, переживет! И тебя он тоже обожает. Пусть лучше сейчас обо всем узнает, дети легче всё переносят.

Услышав шевеление на заднем сиденье, она кусает губу и затыкается. Одновременно смотрим на парня – я в зеркало, она – оборачивается. Но тот всё так же сидит молча, смотрит в телефон.

От безвыходности своего положения шумно выдыхаю. Слава Богу, он ничего не услышал.

Не хочу сейчас думать еще и об этом.

Всё, что я сейчас на самом деле хочу – найти способ убедить Наташу простить меня. И зная характер жены, отлично понимаю – это будет очень нелегко.

Глава 9

Не думала, что у него хватит наглости зайти в квартиру. Два чемодана, выставленные на площадку должны были намекнуть ему о том, что ни видеть, ни слышать его я не готова.

Открыл своим ключом. Стоит в прихожей, прячась за большим букетом орхидей.

Лера молчит.

Вероника плачет.

- Наташ, давай поговорим.

Наверное, только в фильмах так бывает, что раз – и перестаешь думать о человеке, волноваться за него. Он стоит растерянный, хоть и старается выглядеть собранным.

В груди щемит привычная тревога.

Отвыкну.

Не отвечаю Олегу. Поворачиваюсь к дочерям. Две пары голубых глаз уставились на меня с такими разными выражениями, что я невольно стискиваю зубы.

В глазах Вероники застыли обида и непонимание. Ожидаемо. Но я найду слова, чтобы объяснить ей всё. Потом.

А Лера... Моя Лера, чьей реакции на случившееся я боялась не меньше, смотрит с решимостью. Заметив мое смятение, поджимает губы в легкой улыбке и едва заметно кивает.

Я благодарна ей – она сейчас моя сила и опора.

Олег, не дождавшись моей реакции, обращается к дочерям:

- Девочки, идите в свои комнаты, нам с мамой надо поговорить наедине.

- Нет. – отвечает Лера, скрещивая руки на груди. – Всё, что ты собираешься сказать маме, касается и нас.

Вероника растерянно переводит взгляд от меня к отцу. Останавливается на сестре.

- Лер, ты знаешь, что случилось?

Лера даже не смотрит на неё – с отца не сводит глаз и отрицательно качает головой.

- Почему мне никто не говорит, что происходит? Я уже не маленькая, я же вижу! Понимаю же всё!

Моя маленькая, залюбленная Вероничка.

- Милая, – обращаюсь к Лере. – идите с сестрой в комнату.

Я стараюсь говорить мягко, спокойно, но в голосе все равно прорываются профессиональные нотки.

Сталь.

Бескомпромиссность.

Рефлексы, за которыми я сейчас прячусь.

Лера, после секундного сопротивления, кивает и, взяв за плечо недоумевающую Веронику, уводит её вглубь квартиры.

- Тебе не следовало приходить.

Не смотрю на него – не могу. Больно.

Иду на кухню.

Он практически бесшумно следует за мной.

- Наташа, прошу, дай мне сказать, – Олег осторожно ставит букет на табурет, словно боится, что любой резкий звук развеет мнимое спокойствие момента.

Наверное, он думает, что я остыла, успокоилась. А я просто опустошена настолько, что нет во мне ни сил, ни желания ругаться.

А еще, даже у убийц есть право на последнее слово, а он не убийца.

Почти.

- Говори.

Беру электрический чайник, иду к раковине, включаю воду.

- Уф-ф-уф-уф-ф-ф, – шумно выдыхает.

- Ну же.

Ставлю прибор на подставку, жму на кнопку. Гнетущее напряжение кухни разбавляется шипением.

- Я