Ивановна, можно, я домой поеду, а то мне тут тошно». Пф-ф-ф!

- Между прочим, могла бы! Гордячка... А я тебе говорила... Говорила, что она себя еще покажет, а ты...

Голос мамы потихоньку переходит в белый шум – рокочущий, беспрерывный. То опускается, то поднимается, превращаясь в назойливый писк.

- Люда, успокойся, а, – отрезает отец, – делом займись. Скоро выезд.

Мама поджимает губы и снова начинает звенеть банками. Мозг тут же подкидывает кадры двухдневной давности – как Наташа помогала ей разбирать эти же самые сумки. Как улыбалась, бросая на меня полные внимания и заботы взгляды. Как, проходя мимо, то рукой касалась моего плеча, то легко, невесомо целовала – ритуал, ставший за годы счастливого брака чем-то естественным, само собой разумеющимся.

«Чего тебе не хватало, Олег?»

До утра её голос звучал в голове. До утра под веками возникали видения: жена смотрит на меня с ненавистью, лежит на кровати без сознания, а мне даже подойти к ней не дают. Дочь – благо, что будущий врач, – тут же взяла себя в руки и быстро привела мать в чувство, а Миронов, хоть и спиной стоял к Наташе, но не отходил от неё ни на шаг. Заложил руки в карманы и смотрел на меня, как на врага народа.

- Пошла к черту! – рык брата прерывает воспоминания. – Шлюха!

Секунда, две – и наверху у края лестницы показывается Паша. Смотрит вниз, замечает меня – смачно сплевывает и подносит ко рту алюминиевую банку с узнаваемым названием.

Судя по его виду – как неровно стоит на ногах, как расфокусированно бегают его глаза – опохмеляется.

- Не ори, Лёшка услышит, – шипит на него Марина.

«Не бойся, никто сюда не поднимется» – воскресает в ушах её же фраза накануне.

До сих пор не могу понять, как это случилось. Одна минута – я проверяю щиток, пытаюсь разобраться, почему не срабатывает автомат. Следующая – ее дыхание у меня за спиной. Ее прикосновение.

Её жаркое: «Давай...»

Шепотом. С мольбой в глазах. С вызовом.

И никакой жалости – только желание!

«Я знаю, ты меня хочешь».

И вот мы уже наверху, в одной из комнат дома - в самой дальней, куда вряд ли бы кто-то зашел. Она опускается на колени, расстегивает мой ремень.

В крови бурлит адреналин. Снова чувствую себя здоровым, полным сил.

Разворачиваю её спиной, задираю юбку. Нас накрывает грязная, животная страсть. И какая-то адская бездна, в которую проваливается всё: здравый смысл, долг, двадцать четыре года брака, любовь к брату.

Одна гребаная минута!

И теперь моя жена без предупреждения забирает дочерей и возвращается в город с Мироновым.

А я беру в руки часть маминых сумок, несу в прихожую.

- Не говори о сыне своим грязным ртом, – слышу, как рычит Ситов, спускаясь по лестнице. – О сыне она вспомнила. Сына ты больше не увидишь! Иди в машину, сука!

Ступени дрожат под его ногами.

- Я с тобой в машину не сяду!

- Сядешь, куда денешься!

- Не сяду! – цедит Марина. – И сыну не позволю! Теть Люд, пожалуйста, скажите ему!

Она не видит меня. Я её тоже не вижу. Но мы знакомы много лет. И по тому, как звучит её голос, понимаю, что она растеряна, но пытается держаться.

- Паша, да как же так, еще не полдень даже, а ты опять с пивом! – раздается из гостиной. – Ехать же!

- Теть Люд, не лезь, – и поворачивает на кухню. По звукам понятно: швырнул пустую банку в мусор и достал из холодильника новую.

И нахрена мы столько купили?!

- Паша! – не сдается мама. – Я кому сказала!

- Люда! – осекает маму отец. – Ты-то куда? Без тебя разберутся!

Паша проходит мимо неё, выходит из дома через заднюю дверь. Слышно, как заводит машину.

- Да как они разберутся? Как разберутся?! Ребенка с пьяным в машину – так разберутся?!

Внутренний голос убеждает меня не вмешиваться. Но здравый смысл не позволяет мне просто выйти из дома.

Я так не могу.

- Алёша поедет с нами, – отпускаю дверную ручку. И тем самым обнаруживаю себя.

- Оле-е-г, – слышу жалобное мычание Марины.

Черт. Не хочу сейчас видеть ни её, ни её мужа. Как вспомню, что он мою Наташу лапал своими пальцами, её трясущиеся плечи, её опустошенный взгляд, кровь снова закипает, а сердце тарахтит, как бешеное. Но я в тупике. И не мне что-то предъявлять брату.

Не мне!

- Ага. – не унимается мама из гостиной. – А невестку – с Пашей что ли?

Не успеваю выйти, Марина уже стоит рядом.

- Олег, умоляю, сделай что-нибудь. Я с ним боюсь ехать, он же нас угробит!

Она тянет к моему лицу руку, пытается дотронуться до синяка на скуле, но я отшатываюсь.

Поджимает губы, сглатывает. В уголках глаз скапливается влага.

Смотрю на неё и чувствую нечто странное, несовместимое. Отвращение, вину, горечь, сострадание. И ту же самую гребаную жалость, от которой сам уже второй месяц пытаюсь сбежать.

В том, что произошло её вины – ровно половина. Вторая половина – на мне. И мне расхлёбывать теперь последствия.

А Марина?.. Она – моё дно. Живое напоминание моего падения.

И она сейчас действительно жалкая. Стоит, испуганная, смотрит полными слёз глазами на меня, как на единственное спасение. И, конечно же, я понимаю – у меня нет выбора. Я не позволю ни Алёшке, ни ей садиться в машину с пьяным Пашей.

- Пап, – оставляю сумки па пороге и возвращаюсь в гостиную. – Вы с мамой в Пашин Опель садитесь, за руль, а пацан с Мариной со мной поедут.

Марина благодарно улыбается. Мама облегченно выдыхает. И я её понимаю – она любит внучатого племянника, как родного внука.

Папа сканирует меня своим непроницаемым взглядом, за которым невозможно понять, о чем он думает на самом деле.

- Ты считаешь, Паша на это согласится?

Ничего я, бл*ть, не считаю!

Я предлагаю разумный выход.

- Лёш, он сейчас не в состоянии о чем-то трезво мыслить, – шелестит мама. – Буквально!

- Закрыли тему. Пап, сделаешь? – дожидаюсь кивка. – Спасибо. Иди собери сына, жду вас в машине.

Последнее говорю Марине, не смотря на неё, не произнося даже её имени вслух.

Выхожу во двор, осматриваюсь.

Три дня назад я заехал сюда счастливым отцом семейства, любимым мужем, старшим братом