намерения. А здесь его нет. Есть только тишина и

концентрация.

Она открыла дверцу клетки и протянула руку. Один из тушканчиков, после

короткого колебания, прыгнул к ней на ладонь. Существо было теплым и легким,

как одуванчик. Лира поднесла его к лицу, что-то тихо прошептала на том

странном, певучем языке, на котором иногда общалась с самыми пугливыми

пациентами. Тушканчик успокоился, устроился в ее ладони и начал чистить свои

длинные усы.

Арвен наблюдал. Он не двигался, но все его внимание было приковано к этой

сцене. Он видел, как напряженные плечи Лиры расслабились, как ее лицо,

обычно озабоченное или сосредоточенное, смягчилось, наполнившись теплой,

безмятежной нежностью. Он видел абсолютное доверие крошечного существа,

которое читалось в каждом его движении.

И внутри него, в той самой глубине, что была скована льдом векового одиночества

и долга, что-то дрогнуло. Не больно, а странно, непривычно. Это было похоже

на первую каплю теплой воды, упавшую на замерзшее стекло. Он не мог назвать

это чувство. Оно было слишком давно забыто. Но оно было связано с образами

из невероятно далекого прошлого: с теплом под крылом матери, с довольным

урчанием дракончат в общем логове, с чувством принадлежности, общности,

которое не имело ничего общего с воинским долгом или охранными рунами.

Он отвел взгляд, словно обжегшись. Уставился в книгу, но буквы расплывались

перед глазами. Это ощущение было опасным. Оно отвлекало. Оно делало

уязвимым.

— Вы хорошо с ними обращаетесь, — произнес он наконец, и его голос прозвучал

немного хрипло.

Лира посмотрела на него, удивленная не столько словами, сколько тем, что он

вообще это заметил.

— Это моя работа. И мое призвание, наверное. Они не могут сказать, что у них

болит. Я должна понять это сама. И дать им понять, что они в безопасности.

— Безопасность, — повторил он задумчиво, как будто пробуя на вкус это давно

забытое слово. — Иллюзия для слабых.

— Не иллюзия, — мягко, но твердо возразила Лира, осторожно возвращая тушканчика

в клетку. — Основа. Без чувства безопасности невозможно исцеление. Ни

физическое, ни магическое. Страх сжимает, блокирует, заставляет прятаться.

Как он, — она кивнула на Пепелька.

Арвен молчал. Он смотрел то на нее, то на котенка, то на тушканчиков в клетке.

В его голове боролись два мощных тезиса. Первый, вызубренный за века:

привязанности — слабость; доверие — уязвимость; тепло — ненужная трата

энергии, которая должна быть направлена на бдительность. Второй, новый,

тихий, подкрепляемый лишь наблюдениями последних дней: то, что делала эта

женщина, работало. Хрупкие существа выздоравливали у нее на глазах. Даже

этот загадочный котенок, чья магия откликалась на него, Арвена, только

здесь, в этой комнате, начал подавать признаки стабильности.

— Ваш метод… Он нелогичен, — сказал он вслух, больше самому себе. — Он основан

на чувствах. Ненадежных, переменчивых.

— А что есть логика в желании жить? — парировала Лира, убирая пузырьки с

эликсирами в сумку. — Это тоже чувство. Очень сильное. И моя задача — не

сражаться с ним логикой, а поддержать его, создать условия, в которых оно

сможет победить. Иногда для этого нужны травы и заклинания. А иногда —

просто тихая комната и знание, что ты не один.

«Не один». Эти слова повисли в воздухе, звеня своей невероятной, почти

кощунственной простотой в этих древних, предназначенных для

одного-единственного стража стенах.

Арвен ничего не ответил. Он снова погрузился в книгу, но напряжение в его

плечах, та самая привычная броня изолированности, казалось, чуть ослабла. А

в камине, где горел вечный, холодноватый огонь, тепло от тела Лиры и ее

маленьких подопечных начинало понемногу менять качество самого воздуха. Оно

было едва уловимым, но упрямым. Как первый росток, пробивающийся сквозь

каменную плиту.

Глава 11

День выдался на редкость спокойным. После ночных бдений в башне Арвена Лира

позволила себе поспать подольше, и теперь, ближе к вечеру, наливала чай,

наслаждаясь тихим гудением фамильяриума. Царь-василиск грелся под

ультрафиолетовой лампой, мандрагора тихо напевала себе под нос, а из клетки

с лунными тушканчиками доносилось довольное попискивание. Даже Пепелек,

оставшийся под присмотром специального нагревательного амулета, лежал

спокойно, его слабый внутренний свет пульсировал ровно, как крошечное

сердце.

Идиллию нарушил не звук, а его отсутствие.

Первым забеспокоился Царь. Он поднял голову, его полупрозрачные веки

приподнялись, открывая зрачки, сузившиеся до щелочек. Он замер, всем своим

существом «вслушиваясь» в пространство. Затем резко, неестественно резко для

своего обычно медлительного нрава, юркнул с подушки и скрылся в своей норке

за фальшивой скалой.

Мандрагора оборвала песню на полуслове. Ее листья сомкнулись с тихим шуршанием.

Тишина обрушилась на комнату тяжелым, глухим покрывалом. Лира, с чашкой в руке,

почувствовала, как по спине пробежали ледяные мурашки. Это была не тишина

покоя. Это была тишина затаившегося зверя.

Она медленно поставила чашку, ее сердце начало отчаянно колотиться. Опыт

подсказывал: когда магические животные ведут себя так единодушно — готовься

к худшему. Она бросила взгляд на окна. Сумерки сгущались, окрашивая небо в

грязно-лиловый цвет. На улице было пусто.

И тогда она почувствовала. Сначала едва уловимое давление на границах ее

защитных чар, которыми она, как любая уважающая себя хозяйка фамильяриума,

опутала свой дом. Кто-то очень умелый и очень настойчивый пытался не сломать

их, а развязать, как узел. Это было похоже на скребущиеся когти по стеклу

души.

Затем в воздухе повеяло запахом. Не городским — гнилой листвой, болотной

сыростью и жженым рогом. Запах черного рынка магических существ, запах

переносных клеток-узилищ и пота от погони.

Охотники.

Лира застыла, парализованная леденящим ужасом. Она слышала о них. Бандиты,

браконьеры, готовые вырвать единорогу рог, содрать шкуру с лунного зверя,

выколоть глаза видящему соколу-пророку. Они шли за редким, за сильным, за

ценным. И они редко ошибались.

Но что им нужно здесь? У нее были милые, порой редкие, но не сенсационные

существа. Больные, травмированные, нуждающиеся в помощи…

Ее взгляд упал на корзинку с Пепельком.

Спящая магия. Вспышка при контакте с драконом. Отзывчивость на древнюю силу.

О, Великая Мать. Они почуяли его. В тот самый миг, когда его магия отозвалась

на Арвена на пороге башни, или когда она стабилизировалась здесь, под ее

кровом. Кто-то или что-то с чувствительным артефактом или собственным редким

даром уловило этот проблеск. Проблеск силы, которая не должна была светиться

в таком месте.

Паника, острая и слепая, сжала ее горло. Она метнулась к двери, чтобы

захлопнуть внутренние засовы, но было уже поздно.

Наружные защитные чары сдались с тихим, жалобным звоном, будто лопнула

натянутая струна. Синяя дверь с полумесяцем взорвалась внутрь, не от удара,

а