от направленного взрывного заклятья. Щепки и осколки витража разлетелись

по комнате. Лира вскрикнула, пригнувшись, прикрывая лицо руками.

В проеме, заполняя его собой, стояли три фигуры. Они были закутаны в темные,

пропахшие болотом плащи с капюшонами, скрывавшими лица. Но из-под капюшонов

светились тусклые, желтые точки глаз — не человеческих. В руках у них было

не оружие, а инструменты: длинные, тонкие щупы с кристаллами на концах,

похожие на магические ловушки-арканы, и небольшие, гудящие черные ящики —

глушители и подавители магии.

— Вечерочком, хозяюшка, — просипел один из них, голос был скрипучим, как

несмазанная дверь. Его щуп сразу же, словно живой, повернулся в сторону

корзинки у камина. Кристалл на конце вспыхнул ярко-алым. — Чуете, братцы?

Чистейший отголосок. Еще слабенький, но потенция… о-го-го.

— Отойди от него! — выкрикнула Лира, забыв о страхе в приступе материнской

ярости. Она бросилась между охотниками и камином, раскинув руки. — Здесь

ветеринарная лечебница! Уходите!

— Лечебница, говоришь? — второй охотник, более массивный, засмеялся глухо. — Ну

так мы и пришли за нашим пациентом. Потерялся он у нас, бедняжка. Очень

ценный пациент.

Он сделал шаг вперед. Воздух вокруг него затрепетал от исходящей от него

грубой, подавляющей магии. Лира почувствовала, как ее собственный, небольшой

дар сжался внутри, будто испугавшись. Животные в клетках забились в дальние

углы, застыв в ужасе.

— Я вызову стражу! — попыталась она блефовать, голос ее дрожал.

— Успеешь ли? — прошипел первый и взмахнул щупом.

Из кристалла вырвался тонкий, липкий луч темно-фиолетового света. Он не был

направлен на нее. Он потянулся к клетке с лунными тушканчиками. Один из

зверьков завизжал, когда луч коснулся прутьев, и прутья на мгновение иссиня

засветились — сработала защита клетки. Но луч не отступил. Он начал

разъедать чары, с противным шипением.

Лира поняла, что они делают. Они демонстрируют силу. Показывают, что ее защиты

для них — бумага.

— Отдай существо добром, — сказал третий, молчавший до сих пор. Его голос был

тихим и самым страшным. — И твои питомцы останутся целы. Попробуешь

сопротивляться, начнем с самого громкого.

Его щуп повернулся в сторону мандрагоры. Та замерла, ее листья задрожали.

Лира металась взглядом. Она была одна. Безоружная. Ее магии не хватит даже на

то, чтобы ошеломить одного из них. Бежать? Но как оставить всех? А Пепелек…

Они пришли за ним. Они заберут его, и она знала, что с ним сделают. Выжмут

из него магию, пока он не умрет, или продадут как диковинку в какую-нибудь

частную коллекцию, где он истлеет в золотой клетке.

Слезы горя и бессилия выступили у нее на глазах. Она отступала, пока ее пятки

не уперлись в теплый камень очага. Корзинка была прямо за ней.

— Ну что, решила? — массивный охотник сделал еще шаг. Его грязный плащ заполнил

собой все пространство перед ней.

И в этот момент, в ее абсолютном отчаянии, в ее разуме, затуманенном страхом,

вспыхнул один-единственный образ. Не спасителя на белом коне. А холодного,

молчаливого стража в каменной башне. Арвена. Он был силой. Древней, страшной

силой. И он был связан с Пепельком. Он почувствовал бы, если бы с ним что-то

случилось? Успел бы?

Но как позвать его? У нее не было ничего. Ни магического средства связи, ни

даже знания, как до него добраться быстро.

Охотник протянул руку, чтобы отшвырнуть ее в сторону.

И тогда Лира, движимая чистейшим инстинктом, сделала единственное, что пришло в

голову. Она резко развернулась, накрыла корзинку с Пепельком своим телом и

закричала. Закричала не от страха, а громко, отчаянно, вкладывая в крик всю

свою ярость, боль и призыв:

— АРВЕН!

Имя прозвучало в тишине комнаты, оглушительно, как удар гонга. Даже охотники на

мгновение замерли, удивленные.

Ничего не произошло.

Массивный охотник фыркнул.

— Зовешь своего защитника, девочка? Опоздал он на работу.

Его рука схватила ее за плечо, грубо отрывая от корзинки. Лира вскрикнула от

боли и ужаса. Ее мир сузился до грязных пальцев, впивающихся в ее тело, до

желтых глаз под капюшоном, до отчаяния, которое вот-вот захлестнет с

головой.

И в этот миг погас свет.

Не только в фамильяриуме. Во всем квартале. Все магические фонари, все

светящиеся амулеты, даже тлеющие угли в очаге — все разом поглотила

абсолютная, непроглядная тьма. Темнота была настолько густой и физической,

что казалось, можно воткнуть в нее нож.

Из темноты донесся нечеловеческий, полный чистой ярости рёв. Он не был громким.

Он был низкочастотным, вибрационным, он входил не в уши, а прямо в кости, в

душу, заставляя внутренности сжиматься от первобытного ужаса. Это был звук

земли, разверзающейся, звук гор, готовых обрушиться.

Рука охотника разжалась. Лира рухнула на пол, оглушенная, ослепленная.

В темноте что-то двигалось. Быстро, беззвучно и с разрушительной силой.

Послышались хруст костей, короткие, обрывающиеся вопли, звук рвущейся ткани

и ломающихся магических инструментов. Запах болота и жженого рога сменился

резким, едким запахом озона и серы.

Все длилось несколько секунд.

Потом тьма отступила так же внезапно, как наступила. Свет вернулся. Лира,

дрожа, подняла голову.

Охотников не было. На месте, где они стояли, лежали лишь клочья темной ткани,

обломки щупов и два оплавленных, безжизненных черных ящика. От них валил

едкий дым. В воздухе висела тяжелая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь ее

собственным прерывистым дыханием и тихим, испуганным попискиванием из

клеток.

На пороге, заполняя собой разрушенный дверной проем, стоял он.

Арвен. Но не в своем обычном, человеческом обличье. Он казался… больше. Выше,

шире в плечах. Тени вокруг него сгущались и колыхались, словно крылья,

готовые расправиться. Его глаза горели в полумраке не золотым, а жидким,

расплавленным янтарем, в котором бушевала непередаваемая ярость. От него

исходила аура такой древней, необузданной мощи, что воздух трещал от

статики. На его руках, которые он медленно разжимал, дымились когти —

длинные, острые, черные, как обсидиан, с которого стекали последние капли

темной, нечеловеческой крови.

Он посмотрел на нее. Взгляд его был диким, нечеловеческим, полным ярости,

которая еще не улеглась. Но когда он увидел ее, целую, дрожащую, но живую,

что-то в этом взгляде дрогнуло. Ярость начала отступать, сменяясь чем-то

другим — леденящей, сконцентрированной яростью за нее.

Он шагнул вперед, и тени вокруг него схлынули, его форма снова стала более

привычной. Но глаза все еще горели.

— Ты… позвала, — произнес он, и его голос звучал хрипло, странно, будто в нем

смешались два тембра — человеческий и тот, что только что ревел в темноте.

Лира не могла вымолвить ни слова. Она лишь кивнула, рыдая от сдавленных

всхлипов, которые не могла сдержать. Она сидела на полу среди осколков своей