class="p1">прежней жизни, глядя на существо, которое только что обрушило на ее врагов

саму ночь и первобытный ужас. И спасло ее.

Арвен подошел ближе. Он опустился перед ней на одно колено, его движение все

еще было неестественно плавным и мощным. Он не касался ее. Его взгляд

скользнул по ней, оценивая, нет ли ран, потом перешел на корзинку за ее

спиной. Он протянул руку, и его пальцы, все еще напоминающие больше

когтистую лапу, чем кисть, осторожно приоткрыли крышку.

Пепелек лежал внутри, нетронутый. Его слабый свет пульсировал чуть быстрее, как

будто и он почувствовал бурю.

— Они пришли за ним, — выдохнула Лира, наконец найдя голос. — Они почуяли его

магию.

Арвен медленно кивнул. Его лицо было каменной маской, но в глазах бушевала буря

мыслей.

— Теперь они знают, где искать, — произнес он тихо, и в его голосе не было

страха. Была холодная, смертельная уверенность. — Это меняет правила игры.

Он поднял взгляд на нее.

— Ты не можешь оставаться здесь. Ни ты, ни он. Они вернутся. С большей силой.

Лира, все еще дрожа, смотрела на разгромленный фамильяриум, на своих испуганных

питомцев. Ее дом, ее жизнь, ее дело…

— Но… мои звери… все…

— Мы заберем тех, кого сможем, — сказал Арвен, и в его тоне не было обсуждения.

Это был приказ. Приказ командира, взявшего на себя ответственность. —

Остальных мы постараемся обезопасить иначе. Сейчас нет времени. Собирай

самое необходимое. Только для него. И для себя. У тебя есть десять минут.

Он встал, снова превращаясь в ту самую неприступную, темную скалу. Но теперь

эта скала стояла между ней и всем враждебным миром. Лира, все еще не веря в

реальность происходящего, медленно поднялась на ноги. Ее мир рухнул в один

вечер. Но в его обломках стоял дракон. И впервые за эту кошмарную ночь,

сквозь панику и горе, в ней шевельнулась слабая, неуверенная надежда.

Глава 12

За час до катастрофы, в своей башне, Арвен Скайлор не чувствовал ничего, кроме

привычного, холодного фона собственных мыслей. Он сидел не у очага, а в

самой верхней комнате-обсерватории, где через узкие бойницы в каменной толще

лился лунный свет, серебря полосы на темном полу. Перед ним на столе лежали

не книги, а странные артефакты: каменные диски с плавающими внутри

туманностями, хрустальные шары, в которых застыли молнии, металлические

цилиндры, испещренные бегущими световыми точками. Это были не просто

украшения — это были датчики. Антенны, настроенные на частоту его владений,

на пульс печати, которую он охранял, и на те тонкие вибрации, которые могли

предвещать вторжение.

Все было спокойно. Границы дремали. Даже та странная, слабая точка свечения,

что обозначала магическую сигнатуру котенка в фамильяриуме, пульсировала

ровно и скучно. Арвен почти забыл о ней, погрузившись в проверку

энергетических уровней одной из дальних рун. Он был Стражем. Его мир

заключался в этих показаниях, в тишине камня, в вечном бдении.

И вдруг…

Одновременно дрогнули три датчика.

Не сработала тревога вторжения. Это было тоньше, хитрее. Как рябь на

поверхности абсолютно спокойного озера от брошенного далеко-далеко камня.

Нарушение гармонии. Кто-то очень умело, с хирургической точностью, вскрывал

внешние защитные слои в районе… Его пальцы замерли над картой,

выгравированной на столешнице. В районе торгового квартала. Района «Лунного

фамильяриума».

Мысль о Лире Серебрянке пронзила его сознание, как ледяная игла. Не тревога за

нее, как за личность. А холодный, профессиональный расчет: она — переменная.

Она связана с существом, которое, возможно, связано с древними силами.

Нарушение гармонии вокруг нее — это угроза его расследованию. Угроза

спокойствию на его границах.

Он уже встал, готовый игнорировать это. Мелкое происшествие в городе. Не его

юрисдикция. Пусть разбирается городская стража…

И в этот миг на его запястье, под рукавом туники, где лежал неприметный,

похожий на шрам от ожога знак, вспыхнула острая, жгучая боль. Не физическая,

а магическая. Сигнал тревоги.

Защитный амулет.

Он положил его на нее. Три ночи назад. Когда она уснула от изнеможения у его

очага. Он сделал это почти машинально, движимый не заботой, а той же

холодной логикой: она теперь была частью уравнения, связанного с объектом

его исследований. Ее благополучие влияло на благополучие объекта. И он, не

сказав ни слова, нанес на внутреннюю сторону ее браслета, который она

никогда не снимала, крошечную, невидимую руну. Руну-маяк, руну-щит. Она

должна была сработать только при прямой, смертельной угрозе ее жизни или при

попытке силового магического похищения.

И она сработала. Боль была сигналом: щит атаковали. Яростно, профессионально.

Все холодные расчеты, все доводы о невмешательстве испарились в один миг. Их

сменила волна ярости такой чистоты и силы, что каменные стены башни,

казалось, на мгновение дрогнули. Это была не человеческая злость. Это был

гнев дракона, чью собственность, чью метку посмели тронуть.

Он не побежал. Он не открыл портал. Он сделал нечто, на что не решался

столетиями в черте города. Он «сфокусировался». Вся его огромная, скрытая

сила, вся древняя магия, дремлющая под человеческой оболочкой,

сконцентрировалась в точке воли. Пространство вокруг него исказилось,

заплакало. Каменная кладка башни на мгновение стала прозрачной, как туман.

Он видел цель. Ощущал ее через боль амулета, через нарушенную гармонию.

Он шагнул вперед.

И «растворился» в самой тени.

Его перемещение не было телепортацией в привычном смысле. Он стал самой тьмой,

что сгущалась между мирами, стремительным, неосязаемым сгустком чистой воли,

мчащимся по кратчайшему пути — через слой теней, мимо удивленных духов

границ, мимо спящих городов. Это заняло не минуты, а секунды.

Он материализовался не в переулке, не на пороге. Он стал самой внезапной ночью

внутри «Лунного фамильяриума» в тот миг, когда его имя, выкрикнутое в

отчаянии, еще вибрировало в воздухе.

Его первым импульсом было сжечь. Выпустить пламя, что кипело у него в груди, и

обратить этих жалких, вонючих грызунов в горстку пепла. Стены, пол, клетки —

все было бы ничтожной ценой. Угроза была бы устранена. Переменная —

защищена.

Но в последнее мгновение его взгляд, пронизывающий тьму, которую он сам и

навел, упал на нее. На Лиру. Она прикрывала собой корзинку, ее лицо было

искажено ужасом, но в нем не было покорности. Была ярость. Такая же, как у

него, только беспомощная. И в этой беспомощности было что-то хрупкое.

Что-то, что остановило апокалиптический гнев дракона.

Он не мог сжечь все вокруг нее.

Поэтому он обрушил на них себя. Тень, ставшую плотью, ярость, облеченную в

форму, которая была лишь на волосок от его истинной сущности. Он двигался