лечь рядом с Маринкой. Да к тому же, она так спала, что боялся её разбудить. Маленькая, как ребёнок. Под этим пледом. Босые ступни торчат. Я укрыл их. Заглядывал изредка. Сам в детской лёг. Но спалось плохо. Не потому, что неудобно. А просто, думал, как вести себя утром.

Глупо, конечно же, брать за основу советы чат бота. Но что-то в них есть! По крайней мере, он прав, что банальные фразы тут не прокатят. Сам факт того, что я ушёл и вернулся, уже подвергает сомнению искренность слов. Решил действовать по обстоятельствам. Главное, донести до неё, что всё это было блажью, глупостью. Может, сказать, что меня опоили? Но Маринка не верит во всю эту муть. В заговоры, в наговоры, привороты и тому подобное. Спишу всё на возраст и блажь, вот и всё. Повинюсь и покаюсь. Поверит.

С утра на кухне готовлю завтрак. Не особо люблю готовить. Но умудряюсь сделать тосты на скорую руку, намазать их джемом. Кофе ей с бодуна будет не очень. Так что делаю чай. И таблетку не забываю добавить к подносу. Всё это, в комплекте с букетом, несу в нашу спальню. Маринка ещё спит.

Вообще-то она не пьёт! Это и ещё одна причина, по которой я её выбрал. Маринка всегда представлялась мне правильной девочкой. Целомудренной, чистой. От неё захотелось детей. И она оправдала надежды.

Вхожу, наблюдаю — лежит. Ноги, руки раскинуты в стороны. На теле, кроме белья, ничего. Рот приоткрыт, глаза плотно закрыты. На моей памяти, она всего лишь пару раз напивалась вот так. В первый раз, в честь развода её подруги, крыски-Лариски. Второй, по причине кончины супруга ещё одной лепшей подруги, Маши с Уралмаша. Ну, видимо, Бог любит троицу?

Я ставлю поднос на тумбочке возле кровати. Рядом с ней, на подушке, кладу букет. Подарок в шкафу. Я его предварительно спрятал. Вообще-то, готовил сюрприз! Но сюрприз не удался. Я же не знал, что она будет пьяной. И ждал её до самой ночи. Думал, вообще не придёт…

— Мариш, — тормошу.

— Ммм, — отзывается глухо. Переворачивается на бок и продолжает сопеть.

— Мариночка, — я сажусь рядом с ней, глажу голую ляжку, — А я тебе завтрак приготовил, Марин?

Маринка не сразу приходит в себя. Конфузится, словно запах еды вызывает рвотные спазмы.

— Не хочешь, не ешь, Марин. Но поесть всё же надо, чтобы таблетку запить. Как голова? Болит? — я убираю со лба её волосы светлые. Сейчас они не такие, как в юности. Сейчас Маринка их красит, пытаясь спастись от седины. А раньше они были натурального пшеничного цвета. Такого, что просто представить нельзя…

Она наконец-то вдыхает, как будто всю ночь не дышала во сне. Глубоко-глубоко. Вытягивается струночкой, а затем удивлённо глядит на меня:

— Дорофеев? Ты что тут забыл?

Улыбаюсь:

— Живая?

— Что? — Маринка рассеянно озирается. Взгляд её натыкается на букет, а затем на поднос с утренним чаем. Она опять утопает в подушке, — В честь чего этот цирк?

— Цирк? — уточняю с усмешкой, — Я вообще-то старался.

— Спасибо, Борис, совершенно напрасно, — вздыхает она, отодвинув меня и спустив ноги вниз.

Я подставляю ей тапки. Она с укоризной глядит.

— Сперва в душ? Это правильно, — одобряю порыв.

Маринка встаёт и мучительно кривится. Я пытаюсь её поддержать и хватаю за талию. Но она убирает мои руки с тела. С какой-то брезгливостью даже! Спишу это на её состояние. Мне, к примеру, когда я напьюсь, совершенно не хочется секса…

Я, как пай-мальчик, жду, пока она примет душ и умоется. Маринка, как будто намеренно долго, совершает весь ряд процедур. Но выходит слегка посвежевшая. Волосы гладко лежат, под глазами эти… как их там? В общем, компрессы, или вроде того.

— Марин! — окликаю её, когда жена ускользает на кухню, — Твой чай уже остыл!

— Спасибо, я заварю себе новый, — бросает она.

— Ну, хотя бы тост съешь тогда, — я хватаю поднос, — И таблеточку выпей…

На кухне она ставит чайник. Я ставлю поднос.

— Марин…, - начинаю.

— Ты за вещами? Я уже собрала всё…

— Я хотел обсудить, — прерываю её.

— Ммм? — вопросительно тянет она. В этом халате махровом, такая родная и милая. И почему-то я раньше не видел, какая она по утрам…

— Марин, — повторяю, — Я хотел поговорить.

— И о чём? — берёт она тост с подноса и хрустит подгоревшей корочкой, — О разводе?

— Нет! — отрицаю порывисто, — Как раз наоборот. Мне не нужен развод.

На секунду перестав жевать, она удивлённо поднимает брови, отчего один её зелёный «компресс» угождает на стол. Подняв его, Маринка пытается вновь прилепить, а затем убирает.

— В смысле, не нужен? Ты хочешь жить отдельно, но быть в браке со мной? — недоумевает она.

— Нет, я, — я чешу подбородок… Давай же, Борис! Формулируй. Ну, ты же не идиот, в конце-то концов? Ты же можешь связать пару слов? На работе всегда умудрялся. А со своею женой объясниться не можешь.

В конце концов, я теряю терпение. Злюсь сам на себя. Закрываю глаза, говоря:

— Марин, прости! Я облажался.

Маринка молчит. Открываю глаза, вижу — смотрит. И ждёт, что ещё я скажу. Я волнуюсь, как… Господи, даже не думал, что буду так волноваться!

— Я н-не знаю, что на меня нашло. Сейчас вспоминаю, и думаю, как я мог вообще т-такое ляпнуть, — заикаюсь опять. С детства эта проблема. На работе поначалу было трудно совладать с собой. Но я научился общаться на равных, и с вышестоящими и с подчинёнными. А вот здесь и сейчас не могу отыскать в себе силы продолжить…

— Что ляпнуть, Борь? — уточняет она, продолжая есть тост, запивая его сладким чаем.

— Ну, — виновато опускаю глаза, — То, что я ухожу.

— А ты разве не ушёл? — произносит Маринка с каким-то ехидством.

— Я вернулся, Мариш, — улыбаюсь я глупо, с надеждой последней на то, что Маринка простит.

Но Маринка взволнованно ахает:

— А как же она, без тебя?

— Кто? — я перестаю улыбаться.

— Ну, эта, как её там…, - Маринка закатывает глаза, вспоминая, — Люба, Люда…

— Лида, — бросаю я с грустью, — Марин, это было самой большой глупостью в моей жизни. Пойми, я жалею! Я так сожалею, что повёлся на это. Всё это был бред и обман. Это ты настоящая, это наша семья. То, чем я дорожу. А она… Это блажь! Это прихоть. Каприз, понимаешь? Я и сам не пойму, как так вышло…

— Семь лет, — произносит Маринка.

Я осекаюсь, смотрю на неё вопросительно.

— Семь лет, — продолжает она, — Ты не можешь понять. Слишком долго, Борис.

— Ну, не семь, а пять, — говорю я в