Маринка стоит, словно столб. Такая решительность так контрастирует с тем, что я видел на кухне. И нет в её взгляде ни мягкости, ни глубины.

— Я прощу тебя, Борь. Однажды прощу. Но обратно уже не впущу никогда.

Она оставляет меня одного, а сама идёт в ванну. Наверно, опять делать маски и прочее… Я вспоминаю подарок, купленный мною по случаю. Он так и остался стоять в спальне, в нашем шкафу. Там духи! Когда мы были молоды, я накопил со стипендии. В те времена один флакончик стоил как две отцовских зарплаты. У отца не решился просить. А потом… Эти деньги украли. Подрезали сумку, карман. Я скорбел. Так скорбел! Я же так хотел сделать приятное ей, и купить те самые духи, какими пользовалась Барбара Брыльска.

И вот. Сегодня они сто ят в целом не меньше. Но мне по карману! Купил и принёс. Вот только подарить не успел. А теперь? А теперь слишком поздно…

На тумбочке в нашей прихожей ключи от квартиры, букетик колосьев и ручка, которой Маринка писала записочки, как бы чего не забыть. Я беру маленький белый квадратик бумаги, пишу на нём слово «Прости!». Добавляю: «Я буду бороться». И ещё одну фразу: «за нас».

Сую ногу в туфлю… Ощущаю какую-то сырость. Подношу туфлю к носу, а там… Явный запах кошачьей мочи!

— Ах, ты ж…, - цежу я сквозь зубы.

А виновница этого, кошка Маркиза, которая Бог весть, где была, и чёрт знает, когда умудрилась. Сидит, и без малейших признаков раскаяния, изучает меня своим пристальным взглядом.

Глава 10. Лида

Я вознамерилась снять деньги с карточки. Именно эта кредитная карта — его, и онлайн-банка нет. Так что перевести деньги с неё безналичным путём не получится. Нарядилась в простой повседневный лук. Футболка в стиле «Лана Дель Рей», чтобы грудь облегала, и чуть виден пупок. Благо, есть, что показывать! И джинсы широкие, но задница чтобы в обтяжку. Джинсовку поверх с утеплителем. Но нараспашку! Ибо прятать от взоров жаждущих всю эту прелесть — преступно.

Покидаю подъезд я при полном параде. На ногах современные кроссы, сумка кросс-боди с тугим ремешком. У подъезда толпится компания рослых парней. Среди них мой Демид. Я лёгким шагом миную расстояние между нами. Беседа стихает, и взгляды парней устремляются прямо на меня. А точнее, на грудь! Кажется, обе груди покраснели от пристальных взоров. Но мне не впервой. Наслаждаюсь избытком гормонов. Я уверена, каждый из них жаждет меня отыметь.

— Приветик! — бросаю я сыну и облокачиваюсь о его плечо, ничуть не смущаясь сыновьих друзей, — Дёмуш, там замок заедает, его бы смазать.

Слышу многозначительные шепотки в толпе друганов. Слово «смазать», конечно, вызывает у них ассоциации иного порядка. Ох, я уже вся горю от их взглядов! А ведь тот горячий доставщик пиццы примерно их ровесник. Ну, может лет на пять старше их. К слову, отправила запрос в службу поддержки. Ведь он «отработал» на славу…

Демид напрягается так, что я чувствую это. Качнувшись, ловлю на себе его взгляд. Губа его дёргается, как у пса, что готов укусить. Он хватает меня за рукав, тянет в сторону.

— Что? — возмущаюсь.

Вот же громила растёт! И снесёт, не заметишь…

— Чего ты рисуешься? — цедит сквозь зубы.

— В смысле, рисуюсь? — меняюсь в лице.

— В прямом, — шепчет сын, — Нарядилась, как…

Он пыхтит и смеряет меня грозным взглядом. Позади слышу шепот и смех. Вероятно, что парни сочли меня девушкой Дёмы? Ну и пусть! Разве не лестно?

— Иди куда шла, поняла, — рычит он.

— А чего такой грозный? — парирую я, — Не попутал?

— Ты ещё предъяви мне, ага, — отвечает сынок.

Вот так сыночка! Носила тебя девять месяцев, рожала часов десять, как минимум. Ночей не спала! Грудью кормила. А ты, скотина малолетняя, вот так со мной, да?

— А если сейчас за ухо оттаскаю? При всех, — тянусь к его уху. Правда, тянуться приходится долго. Демид успевает схватить за запястье. Так стиснуть, что больно!

— Попробуй только, — впивается взглядом. И мне становится не по себе. Неужели ударит? И охота попробовать. Даже очень охота проверить, что будет! Но он не даёт. Бросает меня с какой-то притворной брезгливостью и возвращается к своим парням.

Я, поразмыслив, словив на себе пару насмешливых взглядов, решаю, что делать…

Подойти к нему сзади и сказать что-нибудь, вроде:

— Не волнуйся, родной! У всех бывают провалы в постели,

Или:

— В следующий раз получится дольше, чем две минуты.

Тем самым навсегда заклеймив его позором в глазах его «братии». Но я выбираю иной путь. И просто ухожу. Ведь он же — мой сын! Не хочу создавать лишних сложностей.

Я иду, а обида внутри нарастает. Неужели, я заслужила такое к себе отношение? Да, я мало участвовала в его жизни. Да, я ушла, когда Демиду было всего лишь пятнадцать лет. Но я не сдала его в детский дом. Хотя… Неизвестно, что лучше? Бабулин «свод правил» сравнится с тюрьмой.

Банкомат тут один. Вероятно, что снимут комиссию? Ну, и пусть! Главное, деньги. А их тысяч сто. Или семьдесят. Пока стою, примеряясь, куда в этом агрегате сунуть карточку, чтобы её не зажевало. Ощущаю внимание. Так бывает, когда кто-то смотрит на тебя со спины. Оборачиваюсь. И точно! Парнишка на байке. Вполне себе интересный субъект. Остановился напротив, у павильона с надписью «Куриная ферма», и наблюдает, держа сигарету в зубах.

Я манерно виляю, переминаясь с ноги на ногу. Несколько раз запрашиваю снятие наличных. Пятьдесят! Я слегка обнадёжила себя. Но пятьдесят тысяч тоже на дороге не валяются. Прячу их в сумочку. Можно зайти и купить продуктов. Задобрить мать. Чтобы взгляд потеплел. И не считала меня иждивенкой.

Дело сделано! Я отправляюсь вниз по ступеням, в сторону супермаркета. Он за углом. Байкер срывается с места. Ну, вот! Сейчас тормознёт рядом и телефончик попросит. Размышляю: давать, не давать?

Выхожу на тротуар, поближе к дороге, давая ему тем самым намёк, что для флирта готова. Призывно виляю бёдрами, чуть спускаю джинсовку с плеча…

Рёв мотоцикла становится громче! И его мотобайк летит мимо меня, подхватив на ходу мою сумочку. Всё происходит так быстро! Я падаю, ремень опоясан вокруг, не даёт соскочить. И он тянет меня по асфальту примерно секунду. Но этой секунды достаточно, чтобы я напрочь стесала запястья, порвала штаны и джинсовку. Да ещё и вдобавок прикусила губу.

На мой крик, прозвучавший, как выстрел, никто не приходит. Только какая-то женщина,