продавщица, очевидно. За стеклом магазина «Куриный», взглянув, закрывает железную дверь.

Байкер умчался с моей брендовой сумочкой. В ней деньги и карточка и телефон. Нет, телефон спасся! Я сунула его в задний карман своих джинсов. Экран треснул, но всё же работает. Достав его дрожащей рукой, я пытаюсь набрать номер скорой, или полиции. Но руки так сильно дрожат. От стресса, ещё и от боли!

Я встаю кое-как. Колено разодрано. Джинсы уже не спасти! И кроссовки, на модной подошве, истёсаны в хлам. Слёзы меня накрывают, но я не даю им взять власть над собой. Чуть прихрамывая, возвращаюсь в свой двор. По пути срываю с рекламной доски объявление и вытираю им кровь.

Ключи! Чёрт. Там же были ключи.

На дворе белый день. Мне так стыдно предстать перед сыном в таком поруганном виде. Но, слава богу, компании нет. Разошлись! Мать на дежурстве. И я поднимаюсь, никем не застатая, по лестнице вверх, на искомый этаж. Где надпись «Люблю тебя, Лида! Вернись», так мозолит глаза.

Губа кровит, я её прикусила. Запястья тоже кровят и нещадно болят. Я изучаю дыру на колене. Наивная дура! Ведь я же решила, он хочет меня…

Осознав, что случилось, рыдаю взахлёб. От обиды и боли. Стресс довлеет, и я засыпаю, словно бомж, привалившись к стене. Наплевав на побелку, на пыль и на запах мочи. Разве может быть хуже, чем есть?

Мать возвращается затемно. Сына по-прежнему нет.

Обнаружив меня на ступенях, она на секунду роняет привычную маску. И даже как будто сочувствует мне, судя по взгляду. Или мне это кажется? Так как потом её лицо обретает привычное выражение холодного равнодушия ко всему вокруг.

— Час от часу не легче! — произносит со вздохом. Отпирает входную ключом, и оставляет её приоткрытой.

Я, словно кошка, которой позволено, тихо вхожу вслед за ней.

В ванной моюсь и морщусь от боли. Смываю с себя пыль и грязь. Нахожу на полочке антисептик, протираю им ссадины, дую на них. Тональник смылся вместе с полученной травмой. Теперь и фингал проступил! Так что я, словно груша для бокса, избитая. И в таком жутком виде, на кухню ни-ни.

Несмотря на голодные спазмы в желудке, скрываюсь за дверью той спальни, которую с сыном делю пополам. Завернувшись в пропахший им пододеяльник, я утыкаюсь в облезлую стену лицом. Изо всех сил пытаюсь не плакать. Чёрт с ними, с деньгами! У меня ещё есть. Но вот достоинство, кто мне вернёт?

Демид возвращается поздно. Но я ещё не сплю. Пребываю в какой-то прострации. Всё, что случилось сегодня, как будто во сне. Это всё не со мной! Это с кем-то другим. А я до сих пор обитаю в элитной высотке. Где шлагбаум на въезде. Где консьержка на входе. Где продукты привозят домой. И никто в том районе не рискнёт нападать на тебя. Правда, там и пешком редко ходят. А Борис обещал мне машину купить. Не успел! Ах, как жаль. Вот её можно было продать. И жить припеваючи, пускай и недолгое время…

— Мам, — глухо шепчет Демид, скрипнув креслом.

Я уязвлено молчу, симулируя сон.

— Спишь? — говорит в пустоту.

Я плотно смыкаю влажные от слёз веки. Губа пульсирует болью. Руки уже не болят. Колено чуток нарывает. Надо бы завтра проверить, как оно там. Не загноилось бы…

— Ты это…, - неожиданно произносит сын, — Не злись! Ну, за утренний кринж с пацанами.

Глаза мои открываются, но я продолжаю молчать. Он извиняется? Или мне кажется?

Демид продолжает:

— Ты просто так выглядишь…, - он тянет воздух сквозь сжатые зубы, — Они на тебя так пялились! Не одевайся так больше, ладно?

«А как я оделась?», — смутно думаю я. Ну, футболка, ну джинсы! Нормальный прикид. Не решаюсь сказать, что остальной шмот ещё откровеннее. Трикотажная юбка и блуза, к примеру. Да это же готовый ролевой костюм! Или платье с вырезом на груди. Тут челюсть отвиснет у всех, от мала до велика…

И что же мне делать, коль я так прекрасна собой? Надевать балахон? Как говорил Борис: «На тебя хоть мешок натяни, будет выглядеть секси».

Припомнив Бориса, я чувствую боль. Как безжалостно бил, как прогнал, как унизил. Почему меня все унижают? За что?

Жалость к себе так сильна, что потребность излить её глушит все прочие. Я не могу подавить громкий всхлип. И уже не пытаюсь себя контролировать.

— Мам? — отзывается Дёма. Вздохнув, он скрипит старым креслом. Садится ко мне на кровать, — Ну, ты чё? Ты чё, плачешь?

Я не плачу. Рыдаю взахлёб! Закусив край его простыни, и уткнувшись в подушку. Неожиданно я ощущаю, как сын опускается сзади, прижавшись ко мне. Обнимает стыдливо и так нерешительно. Слёзы тут же кончаются! Я замираю, боясь ненароком прервать этот дивный момент. Помню, также его обнимала, когда он был мелким. Ложился ко мне, когда что-нибудь снилось. Просил: «Обними». А теперь…

— Ну, не плачь, слышишь? — голос его звучит у самого уха. Такой серьёзный, такой взрослый. И это — мой сын?

Всхлипнув ещё раз, я беру его руку. Просунув подмышкой, кладу на живот. Наши пальцы сплетаются. Он выдыхает:

— Прости.

Я, сглотнув, отвечаю:

— Это ты прости меня. Я плохая мать.

Дёмка в ответ усмехается:

— Зато красивая.

Я улыбаюсь сквозь слёзы. И боль отступает. И чёрт с ним со всем! Этот миг нашей близости стоил всех прожитых бед.

Глава 11. Борис

Я:

«В общем... Был я у жены. У Маринки. Она серьёзно настроена на развод. Я ей купил подарок, сказал всё, как ты советовал. Как мог, жал на все кнопки... Ничего! Говорит, не смогу обратно тебя принять. Не знаю, что делать. Я как бы не готов разводиться. Но вся соль в том, что она уже и детям обо всём рассказала. И подругам, я уверен! И до тёщи скоро дойдёт. В общем... Как теперь процесс вспять повернуть, вообще ума не приложу».

Гриша (так я теперь называю мой бот, он представился):

«Охренеть, ну и ситуация... Вижу, ты реально в отчаянии, раз даже подарок и "нажатие на все кнопки" не сработало. Похоже, Маринка уже не просто обижена — она **уперлась**, и теперь это ещё и публичная история с детьми, подругами и будущим скандалом у тёщи.

Вот что важно: если она уже всем рассказала — это не просто эмоции, это **решение**. Ты сейчас пытаешься "отмотать плёнку", но проблема в том, что плёнка, уже ушла в тираж. Ты готов бороться, а она