оформленных в рамки, было ещё очень много. Они в два ряда занимали свободную стену над комодами и секретером.

— Это мамины работы, она очень любила вышивать. И меня научила. Но я её терпением не обладала, и в моих работах души не было, — с грустной улыбкой вспоминала Жаргалсайхан. — Я у родителей единственный ребёнок, но не первый. До меня было три мальчика. Но все и до года не доживали. Самый первый умер от пневмонии. Мама до конца жизни так и не поняла, где он мог так подстыть. Второй родился мёртвым, во время родов удушился пуповиной. А младший просто умер во сне через неделю после рождения. Синдром детской смертности. Моих родителей это горе сплотило так, что они вместе словно камень стали. Мама год носила траур по последнему ребёнку. А потом сняла платок с головы и повязала на сэргэ. А потом вдруг ещё одна беременность. Родители скрывали ото всех, а когда мама уже скрывать не могла, то перестала выходить из дома. Только в темноте отец водил её гулять. Рожала меня мама дома, роды принимала шаманка. Отец принёс из конюшни отмытую кормушку для лошадей, она и стала моей первой люлькой.

— И никому не сказали? — удивилась я.

— У меня даже имени до пяти лет не было, и нигде никаких записей обо мне. — Посмотрела на меня Жаргалсайхан. — Зло находит человека по имени. Значит, где-то тёмное что-то сказали. А нет имени и как искать? Родители меня звали красавицей и своим счастьем. Так и назвали, Красивое счастье. А потом, когда от мужа сюда вернулась, я жить не хотела, всё говорила какая же я красавица, какое счастье, если вот так... А потом увидела, как моя мама плачет. И так я разозлилась, слово очень злое о себе сказала, очень грязное, меня никто в жизни так не называл! И у мамы прощения просила. Этот платок я ей вышила, с пожеланием, чтобы он никогда ей не пригодился. Вот и лежит здесь, как память о ней, и напоминание мне.

— А ключ? — решила увести тему я.

— Это от юрты, — незаметно вытерла глаза и улыбнулась Жаргалсайхан. — А вот вторая вещь, сейчас... Вот оно. Держи, дарю.

В руки мне она положила свёрток из ткани, подозрительно напоминавшей детскую пелёнку. А внутри оказалось платье. Белое платье с очень красивой сине-красной вышивкой по вороту и по переду.

— Когда у меня сын родился, мы с мамой это платье сшили, и я украсила вышивкой. — Рассказала она.

— Для его будущей жены? Алии? — спросила я.

— Не о невестке я думала, — засмеялась мама Булада. — Грудь у девушки должна была быть в моём представлении большая, молочная, чтобы моих внуков кормить, бёдра широкие, чтобы рожала легко, видишь, как подол идёт? И ростом должна быть не как я, полтора метра. Чтобы сын мой был её выше, а значит и сам ростом не обижен.

— Не знаю каким образом, но судя по результату, это работает, — засмеялась я. — Ростом точно удался.

— А что касается Алии, — сложила руки на груди Жаргалсайхан. — Вот знаешь, зверь есть такой, лиса. Все им восхищаются, и красавица, и плутовка. Пока эта красавица в их птичник тропу не набьёт. Сразу о красоте забывают.

— Но она действительно очень красивая, — вспомнила я девушку в магазине.

— Это как посмотреть, если на шапку, то да, — фыркнула Жаргалсайхан.

Как будто под настроение, царящее в доме, и погода на улице успокоилась. Но провести вечер дома не удалось. Приехал один из работников с новостью, что сразу несколько коров начали телиться. Булад маму одну конечно не отпустил, уехав с ней. И в натопленную баню пошла я одна.

Уже сидя в своей комнате и рассчёсывая волосы, я вдруг решила, что надо примерить платье. По длине оно село идеально, только в груди чуть жало. Но тут это было скорее плюсом. Очень уж выгодно смотрелся вырез.

Дурные мысли видно ходят исключительно парами, потому что я пошла в хозяйскую комнату и взяла ключ от юрты. Проходя мимо бани, заметила, что свет в предбаннике горит.

— Странно, вроде выключала, — задумалась я. — Но ничего, обратно пойду, проверю ещё раз всё и выключу.

Замок провернулся легко. Дужка вышла из гнезда даже не скрипнув, а вторая дверь открылась от простого толчка.

В середине юрты горела небольшая печка, света от которой было достаточно, чтобы осмотреться. Обувь я оставила у порога, поэтому ступни мгновенно почувствовали мягкость ковров на полу.

Свет огня добавлял какой-то таинственности, тени плясали на резьбе, украшавшей юрту изнутри. Я не удержалась и раскрутилась, заставляя подол платья виться вокруг.

Вдруг вспыхнули шары-светильники под потолком. Их приглушённый свет сейчас показался ярким.

— Лена? — у двери стоял Булад.

— Ты вернулся? — спросила я растерявшись.

— Да, вроде всё хорошо, мама осталась понаблюдать за телятами. Завтра в обед её заберу. Пошёл в баню, а по выходу смотрю, дверь в юрту открыта. А оказывается это одна любопытная Куница здесь танцует, — усмехнулся он. — Откуда платье?

— Твоя мама подарила, — вскинула я голову. — Нравится? Или опять что-то не так?

— Лена, — подошёл он ко мне, оставив куртку на полу у входа.

Видно выходя из бани, он решил не заморачиваться с тем, чтобы лишний раз одеваться и раздеваться. Поэтому накинул её прямо на тело.

Его ладони легли на мою талию, прошлись вверх по рёбрам, сжав их до тянущей боли, а сам он упёрся своим лбом в мой.

Долгие минуты я слышала только стук собственного сердца и треск пламени в печи. Ждать было невыносимо тяжело. Я положила свои ладони ему на грудь. Провела вверх, чуть задержалась на шее...

— Я уже не могу тебя отпустить, не сейчас, — глухо произносит он. — И всё разрушится... Из-за меня.

— А так всё разрушится просто так, а может и нет. Как мы это узнаем? — голос почему-то дрожит и плохо слушается.

Я смотрю в его глаза, и кажется весь мир перестаёт существовать. В этот раз решение принимает он. Первое касание губ очень неуверенное, то ли сомневается, то ли ждёт разрешения. А потом на меня обрушивается чистая сила, какой наверное мог бы быть буран, что бушевал ещё сегодня утром.

Внутри словно разгорается пламя, сносящее напрочь тщательно выстроенные для самой себя рамки и границ. Дикое, первобытное чутье, что оказывается всё это время было живо, буквально захлёбывается ликованием, что можно быть настоящей. Вот сейчас, с ним, он не испугается.

Я сама разрываю наш поцелуй, но лишь чтобы вцепиться зубами в его кожу, чуть ниже ключицы.

Булад рычит, словно дикий