class="p1">— Ну Ирис! — сердится Лили, надувая губки. — Не будь врединой. Я маме скажу.

— Ябеда-ябеда! Ягода-барябида. Ухвачу за ухо — ухо станет глухо, укушу за рот — станет бегемот…

Кто-то сбросил с неё одеяло, и резко похолодало. Ирис подтянула колени к подбородку, не открывая глаз и не выпуская покачивающейся подушки из рук.

— Вставай.

Этому жёсткому голосу невозможно было не подчиниться. Но также нельзя было взять и бросить прыгать, ведь она ещё не доиграла. Надо было допрыгать хотя бы этот кон. Потому что не допрыгал кон — значит, вышел вон. Выходить нельзя, сдался — ты свинья...

Ирис бросила стёклышко на следующую клетку. Летнее небо заволокли тучи, грохнул гром.

— Ирис! Пошли домой, — Лили обеспокоенно встала с качелей, глянула на небо.

— Сейчас. Ещё немного… Солнце, выйди из-за туч, дождик мокрый, ты докуч, улетайте прочь стрижи, я живу и буду жить…

И стеклянная бита летит, сверкая на солнце, в следующий квадратик.

— Что с ней?

Зачем снова этот страшный голос? Она не хочет его слышать. Он ранит уши, он грохочет громом. Ирис морщится и прыгает на одной ножке, размахивая руками. Ветер усиливается, задирает подол юбки, и ногам становится холодно. Принцесса опять не надела панталоны, потому что ненавидит эти кружевные изделия, и босые ноги покрываются мурашками.

— Ирис! — это уже Лили кричит, Лили можно, у неё голосок приятный. — Мама снова будет ругаться…

— Доктора называют это нервным истощением, Ваша Светлость, — снова шамкает старуха. Зачем в королевском парке ведьма? Кто пустил? — Мы же называем пределом духа. Человек может устать от страданий и горя и отказаться жить. Так бывает. И тогда его душа уходит в края бескрайние...

— Ну и пусть, — бормочет Ирис сестре. — Ну и пусть ругается. Я всё равно доиграю.

И перепрыгивает на следующую клетку.

— Ты можешь починить?

— Ирис, — Лили чуть не плачет, — ну, пожалуйста. Мама правда рассердится! Ну почему ты такая упрямая?

— Я — болотная ведьма! — смеётся Ирис.

И тотчас эхом отвечает голос взаправдашней ведьмы:

— Попробую. Но не знаю, получится ли, хозяин. И стоит ли? Однажды вы всё равно её сломаете. Рано или поздно.

— Делай, что велел.

— Не говори так, — Лили спрыгивает с качелей, подбегает и испуганно обнимает сестру, — не поминай нечисть вслух. Эйв просто дурачок, что обзывается так. Нельзя такое произносить вслух!

Её объятия мягкие и тёплые, словно одеяло. Ирис проваливается в них, и ей становится тепло-тепло.

Когда Ирис открыла глаза, было уже светло. Она по-прежнему лежала в постели, укутанная в одеяло. Лёгкий золотистый свет нежно очерчивал границы предметов и падал на противоположную от окна стену огромным добродушным зайчиком. Девушка моргнула и приподнялась на локте. Из глубокого кресла, стоя́щего у кровати, поднялась старуха.

— Проснулась, девонька? И вовремя. Надо поесть. Я принесла тебе суп.

— Дайн, — прошептала Ирис.

— Всё хорошо с твоим братом. Его Светлость велели приготовить ему комнату.

— Я хочу его видеть. Дайна.

Девушка попробовала встать, её локти подломились, и она со стоном повалилась обратно.

— Тише, тише, — недовольно насупилась Аарха. — Сначала поешь.

Она взяла глиняную миску, села на постель. Ирис попыталась забрать у ведьмы ложку, но рука девушки так тряслась, что нечего было и думать есть самостоятельно.

— Ну-ну, девонька, не кочевряжься. А то герцога позову.

Ирис поперхнулась и раскашлялась.

— Что, не люб? — хитро прищурилась старуха.

Девушка нахмурилась.

— А у меня есть выбор? — спросила устало.

— Ну-ну, ну-ну, — добродушно пожурила её Аарха. — Ты строптивая. Строптивая — это плохо. Надо быть благодарной, девонька. Посмотри: хозяин устроил тебя в лучшей комнате замка. Спишь ты на мягкой постели. Меня вот приставил тебе прислуживать. О брате твоём позаботился. По приказу Его Светлости я твоего братишку-то лечу…

— Лечишь? От чего? — испугалась Ирис.

— Энурёз у него. Али ты не знаешь такого слова? По-нашему то, по-простому, зассанство. Болезнь деток малых. Большой парень уже, а вот такое.

«Потому что твой хозяин на его глазах убил его родителей и брата, а потом бросил перепуганного малыша одного в башне с призраками, — угрюмо подумала девушка. — Никогда раньше Дайн не писался в постель или штаны». Но спорить не имело смысла. Доказывать что-либо ведьме… да попросту опасно. Ирис вспомнила, как Аарха сразу сообщила Ширану о жалкой попытке пленницы захлебнуться водой. Потупилась и принялась молча глотать суп, который ведьма зачерпывала глубокой ложкой. А та всё расписывала милосердие своего ужасного хозяина.

Доев, девушка обессиленно упала на подушки.

— И где сейчас Его Светлость? — спросила, закрыв глаза. — Я могу увидеть его, чтобы выразить признательность за брата?

Старуха подоткнула одеяло, поднялась.

— Спи, милая, спи. Герцога не будет до ночи. А, может, и до утра. Потом… кхе-кхе… выразишь. Поправляйся, набирайся сил. Тебе они понадобятся, девонька.

Ирис открыла глаза и прямо глянула на неё. Чёрный глаз Аархи смотрел пристально и остро.

— Это последствия зелья? — в упор спросила принцесса.

— Какого зелья? — удивилась ведьма.

— Которое ты оставила мне на столе этой ночью?

— Прошлой, девонька, прошлой. Два дня прошло. А не было никакого зелья. Отвар шиповника и расторопши. Полынь, чабрец. Соквинец и лаптша. А боле ничего. Для здоровья, милая. А то ты, вишь, какая слабенькая.

И она ушла.

Ирис стиснула зубы. Ведьма лжёт! Девушка вспомнила ту ночь и почувствовала, как запылали стыдом щёки.

— Это ложь, — прошептала. — Ложь. Ложь. Ложь!

Потому что правдой вот это быть не могло.

Она бежала по пылающему дворцу. Её губы пересохли и трескались, но нигде не было ни капли воды.

— Я замёрз, — шептал в памяти тоскливый голос брата. — Я замёрз.

Девушка не знала — она бежит к нему или от него. И снова выскочила в тронный зал, попятилась, страшась увидеть демона. Но жалящего пламенем не было.

— Ирис, — позвал её совсем другой голос.

Строгий и печальный. Принцесса споткнулась, застыла.

— Мама? — переспросила, и голос зазвенел. — Мама, тебе тоже холодно? Ты хочешь…

— Ирис, ты забыла. Ты забыла ту ночь. Забыла, что сделал Ширан. Моя дочь отдала своё тело тому, кто прилюдно насиловал её. Тому, кто убил её родных на её же глазах.

«Даже прощаться не будешь?» — всплыл в памяти Ирис жуткий голос. Сердце полоснуло болью.

— Нет, — прошептала Ирис, — нет… Мама! Мама, пожалуйста! Я ведь только хотела спасти Дайна… я…

— Ты лжёшь.

Голубые глаза матери мерцали льдом. Скорбная тень плыла к дочери между обгорелыми колоннами, залитыми мертвенным лунным светом.

— Мама…

— Мне стыдно за мою дочь. Дочь, которая отдавалась врагу. Которая подставляла…

— Мама!

— … ему свою задницу и тёрлась о него, как течная сука…

Ирис закрыла лицо руками, зажмурилась, но всё равно продолжала