Эти чертовы бумаги… Я хранил их как напоминание о том, что мы были на грани. Лена тогда сама сказала: «Наверное, нам так будет лучше». Я согласился только потому, что не видел выхода. Но в тот же вечер понял, что не смогу нажать на этот курок.

А потом была авария. И уже не было ни времени, ни повода объяснять, что это все было в прошлом и осталось в нем. Я видел, как она борется: сначала за то, чтобы просто жить, потом за воспоминания о прежней жизни. И решил, что расскажу когда-нибудь потом, когда ей станет легче, когда мы сможем говорить об этом без боли.

Только вот «потом» так и не наступило.

Сейчас она сидела напротив, коснувшись моей руки и отстранившись сразу после этого, и я понимал, что никакая логика не отменяет чувства предательства.

— Я не хочу тебя терять, — сказал я, тихо, почти себе, желая все-таки повторить уже озвученную мысль. — Ни тогда, ни сейчас.

Она ничего не ответила, и я впервые за долгое время почувствовал, как пусто может быть в доме, даже когда в нем есть кто-то еще.

Я выдохнул и встал, боясь, что если останусь в этой тишине еще минуту, то сойду с ума. Сказал что-то про чай, про то, что надо проветрить кухню, и ушел.

На самом деле — сбежал. Не от нее, а от того, что внутри меня уже тянуло крикнуть: «Повернись, посмотри на меня, скажи, что мы все еще можем». Но я не имел права давить. Ни сегодня, ни когда-либо еще.

На кухне было полутемно, только полоска света от окна падала на стол. Я включил чайник, но заваривать чай даже не собирался, просто слушал, как вода закипает. Словно этот звук мог заглушить мысли.

Потом зашел в мастерскую. Здесь тоже пахло ею — красками, бумагой, сухим деревом рам и меловым грунтом холстов. Сел в кресло, но ни на чем не смог сосредоточиться. Пальцы привычно потянулись к ее эскизам, но я заставил себя держать руки при себе. Это было ее пространство, ее мир, и сейчас я чувствовал себя в нем незваным гостем.

Я просто сидел, прислушиваясь к дому, ожидая шагов в коридоре, дыхания рядом, любой мелочи, которая скажет: она решила остаться.

И эти спасительные шаги я услышал не сразу: сначала раздался тихий скрип пола у лестницы, потом легкое постукивание ногтями по деревянным перилам. Она поднялась на второй этаж и теперь спускалась обратно, но не спешила, будто проверяла, готов ли я ее видеть.

Я поднял голову, когда Лена появилась в дверях мастерской. Волосы немного растрепаны, на лице отражалась та самая усталость, от которой хотелось ее защитить и оградить, но я не решился даже ее обнять.

— Максим, — сказала она негромко, — мы все-таки должны поговорить. Как взрослые.

Я кивнул и встал, но она жестом остановила меня и подошла сама ближе.

— Эти бумаги… — она замялась, словно еще раз взвешивала слова и обдумывая, стоит ли их повторять. — Ты мог бы рассказать.

— Знаю, — ответил я тихо. — Они были еще до аварии. Лена… твоя… — я сбился, не зная, как правильно. — Она сама хотела этого. Мы тогда уже почти не разговаривали. Я думал, это будет честно — отпустить эти воспоминания.

— Но ты даже тогда не подал их, — сказала она, не спрашивая.

— Потому что не смог, — я встретил ее взгляд, не прячась. — А потом все изменилось. Я не хочу развода, Лен. И, черт, прости, что не рассказал. Не потому, что хотел обмануть. Просто… не знал, как.

Она молчала. Не уходила, не приближалась, просто стояла, как будто примеряла все эти слова к своей новой жизни, проверяла их на прочность.

Я потянулся вперед, хотел снова коснуться ее руки, но остановился в сантиметре от ее кожи:

— Мне важно, чтобы ты знала: я хочу быть рядом. Даже если мы оба меняемся.

В ее глазах мелькнуло что-то мягкое, но она только кивнула и вышла из мастерской, не решившись закончить разговор. А я остался стоять, сжимая в ладонях невидимую теплоту, которой так не хватало.

Вечером мы встретились на кухне, как будто ничего и не было. Мы оказались там не специально, просто случилось так, что оба пришли за каким-нибудь горчим душеспасительным напитком в одно и то же время.

Она стояла у плиты, помешивая воду в кастрюле, будто для ее важного магического варева вода из технологичного электрического чайника ей не подходила.

— Хочешь? — спросила она, заметив меня. В кастрюльке, оказывается, грелось молоко для горячего шоколада.

Я кивнул и сел за стол, стараясь не смотреть слишком пристально, чтобы не нарушать этот хрупкий мир между нами.

Мы говорили о чем-то простом: что в холодильнике пора выбросить просроченный йогурт, что надо забрать Варю у родителей в конце недели, что кот снова разорвал пакет с крупой, забытый на столе.

И каждый раз, когда она улыбалась, мне казалось, что что-то возвращается. Пусть и маленькими шагами.

Я не спешил. Не хватал ее за руку, не тянул к себе. Просто шоколад в две чашки, убирал со стола, подхватывал случайные ее фразы и дополнял их.

Она позволяла нашему разговору течь. Не закрывалась, не прятала глаза, не отталкивала меня.

Когда она поднялась, чтобы уйти, я сказал:

— Давай завтра сходим куда-то. Просто мы. Не в больницу, не по делам. Куда угодно.

Она на секунду задумалась, а потом кивнула:

— Давай.

Глава 21

* Алина *

* * *

Максим стоял у плиты в старой футболке и джинсах, сосредоточенно переворачивая блинчики. Увидев меня, чуть улыбнулся: не так, как улыбаются ради вежливости, а с тем самым мягким теплом, от которого в груди становится легче.

— Доброе утро, — сказала я, облокачиваясь на дверной косяк.

— У нас завтрак чемпионов. С чаем или с кофе?

— С кофе, конечно. И с вареньем, если оно еще живо в холодильнике.

— Живее всех живых, — усмехнулся он.

Мы ели за большим столом, говорили о ерунде. У окна Ворон лениво наблюдал за птицами, а где-то далеко гудел поезд.

Все было просто. Слишком просто, чтобы не бояться, что это закончится.

Я ловила себя на том, что вглядываюсь в него дольше, чем обычно, как будто пытаясь запомнить каждое движение, каждую улыбку. Мы успели пройти вместе слишком много, чтобы не ценить это утро.

Максим поднял взгляд и поймал мой:

— О чем думаешь?

— Так… ни