случайно, мимоходом. Подсознание цепляется за такие вещи, особенно в состоянии травмы.

— Но зачем придумывать целую жизнь?

— Это не совсем «зачем», — мягко ответила она. — Это защитный механизм. Потеряв контроль над реальностью, человек может создать для себя историю, которая кажется безопасной. Ваша «Алина» могла быть такой — с увлечениями, привычками, которые ближе вам. Это помогает не утонуть в хаосе.

Я молчала. Логика врача выглядела убедительной. И в то же время хотелось найти хоть одну щель, через которую эта «правда» могла бы ускользнуть.

— Значит, все, что я помнила, не мое?

— Необязательно, — сказала она. — Иногда в такие истории просачиваются настоящие детали, просто они перемешаны с фантазией. Но да, образ в целом мог быть полностью сконструирован.

Я слушала и чувствовала, как странным образом становится легче. Потому что необъяснимое стало объяснимо. Потому что это не мистика, не чья-то игра, это просто мой же мозг, который пытался меня спасти.

— А если… если я уже не хочу возвращать себя прежнюю? — спросила я, когда смогла восстановить сбившееся дыхание.

Виктория Павловна чуть улыбнулась:

— Тогда оставайтесь собой нынешней. Но теперь осознанно, — она потянулась к столу, достала аккуратную кожаную папку и вынула оттуда карточку. — Это контакт моего коллеги, Аркадия Михайловича. Он нейропсихолог, работает с последствиями амнезии и травм. Я бы хотела, чтобы вы сходили к нему хотя бы пару раз. Теперь, когда проблема стала еще понятнее, и наши действия могут стать конкретными.

Я взяла карточку, хотя еще не решила, позвоню ли.

— И… — она помолчала, подбирая слова, — я хочу предложить вам мягкий препарат, который поможет снять фоновую тревожность и нормализовать сон. Вы слишком долго держите все на адреналине. Это как пытаться зашить порез на бегу — швы все равно разойдутся.

— Я не хочу пить таблетки, — вырвалось у меня почти автоматически.

— Это не «тяжелая химия», — спокойно ответила она. — Но без отдыха психике будет сложнее. Это временно, уверяю. Помощь, а не замена вашей воли.

Я кивнула, не глядя. Внутри все сопротивлялось, но карточка в руках и листок с названием препарата в сумке были слишком осязаемыми, чтобы отмахнуться.

— И еще, — сказала Виктория Павловна напоследок. — Если вы начнете вспоминать что-то новое, не спешите верить первому образу. Запишите, разберите. Иногда то, что кажется памятью, на самом деле проекция.

Я вышла из кабинета с ощущением, что держу в руках план побега из собственных иллюзий. Но впереди был длинный путь — и я пока не знала, хватит ли мне на него сил.

Я шла от клиники медленно, потому что спешить было некуда. В сумке лежала визитка Аркадия Михайловича и рецепт на маленький пузырек с таблетками, которые должны «снять фоновую тревожность» и «помочь мозгу выйти из режима спасения».

Виктория Павловна говорила спокойно, уверенно, так говорят врачи, которые точно знают, что с тобой не происходит ничего паранормального, только человеческое. И я, черт возьми, впервые была готова ей поверить.

Мама Алины Ковалевой… Она ведь смотрела на меня, как на чужую. Даже не пыталась искать сходства. Все, что я знала «о себе» — эти рисунки, кофе, какие-то смешные подробности про детство — оказалось придумано. Не память, а сказка, которой я зачем-то поверила.

Видимо, правда была сильно проще. Лена, потерявшая ребенка и память, услышала в больнице чье-то имя и, вцепившись в него, построила из обрывков фантазию. Может, так было легче, чем смотреть в лицо реальности. А те единожды сработавшие пароли тогда тоже оказались фантазией еще не восстановившегося мозга…

Я дошла до остановки, но проходящий мимо автобус даже не попыталась остановить. Вытянула из сумки визитку. Белый картон, сдержанные буквы, номер телефона. Аркадий Михайлович, нейропсихолог. Я провела пальцем по краю карточки — холодный, гладкий.

Потом достала листок с названием препарата. Таблетки обещали, что я наконец буду спать. Не проваливаться в вязкое забытье, не метаться по ночам, а именно спать. И, может, тогда станет чуть легче.

Я не чувствовала желания спорить с врачами. Только усталость и тихую, едва заметную готовность поверить, что реальность — это просто реальность.

Дом встретил тишиной. Даже Ворон не вышел, наверное, спал где-то, свернувшись клубком. Я машинально скинула пальто прямо на стул, не раздеваясь до конца.

Максима еще не было, и в этом была какая-то странная свобода, как будто у меня есть час-другой, чтобы сделать что-то, о чем он не узнает.

Я прошла в спальню, села на край кровати и уставилась в пол.

Про маму Алины я теперь знала больше, чем хотела. Но про родителей Лены… ничего. Даже имен. Даже того, живы ли они.

Как так вышло, что я ни разу не спросила?

В груди защемило, и я встала, как по команде. Открыла шкаф, потом тумбочку. Папки с документами я видела раньше — в основном счета, квитанции, какие-то бумаги по дому. Но сегодня я искала что-то другое.

Самые старые фотоальбомы. Их было три. Два пустых, в целлофановых кармашках. И один — старый, с выцветшей тканевой обложкой. Я положила его на колени и раскрыла.

Первые страницы — пара снимков, где младенец в вязанных ползунках лежит на одеяле. Лицо неразличимо, только пухлые щеки и сжатые кулачки. Под фото кривые подписи: «2 мес.» и «4 мес.».

Дальше — пустота.

Я перевернула страницу, потом еще одну. Все. Никаких школьных фотографий, утренников, выпускного. Никаких родителей рядом. Только пара случайных кадров из первых месяцев жизни, и будто кто-то оборвал дальнейшую историю.

Я положила ладонь на обложку, почувствовала под пальцами рельефный узор ткани. И внутри что-то холодно шевельнулось: как можно жить в этом теле, носить это имя и не знать про него ровным счетом ничего?

Послышался поворот ключа в замке. Я резко захлопнула альбом и сунула его обратно в шкаф.

* Максим *

* * *

Я вернулся домой уже к восьми. Лена сидела в кресле, обняв колени, и, кажется, даже не заметила, как я вошел.

— Все в порядке? — спросил я, снимая куртку.

— Не знаю, — она подняла взгляд. — Можно я тебе кое-что спрошу?

В ее голосе не было той осторожности, с которой она обычно обходила «опасные» темы. Наоборот, вопрос звучал прямо, почти требовательно.

— Конечно.

Она выпрямилась, поставила ноги на пол, будто готовясь к долгому разговору.

— Расскажи все, что ты знаешь о моих родителях. О семье. Только честно.

Я присел на край дивана напротив.

— Ты ведь особо не спрашивала, — начал я медленно.

— Так вот и спрашиваю, — перебила она. — Сегодня поняла, что вообще ничего