встречи, а из-за неизвестности, которая за ней скрывалась.

Дверь открыла женщина лет пятидесяти. Короткая стрижка, усталые, но теплые глаза. На мгновение в ее взгляде мелькнуло удивление, но она тут же улыбнулась.

— Вы, наверное, Максим? Проходите. Я Светлана Ивановна, мама Алины.

Я услышал, как Лена тихо втянула воздух.

— Спасибо, что согласились встретиться, — сказал я, чувствуя, как в горле становится сухо.

Мы прошли в гостиную. На столе уже стоял чайник, печенье, три чашки. Все было подготовлено, будто она ждала старых друзей.

— Ваш супруг сказал, что вы тоже были в той аварии? — обратилась она к Лене.

— Да… — голос Лены дрогнул, но она кивнула. — Я мало что помню, но хотела узнать об этой девушке — Алине Ковалевой. Она вроде любила искусство?

— Художницей она, конечно, никогда не была, — сказала Светлана Ивановна и тихо усмехнулась, хотя в глазах блеснули слезы. — Хотя красивые вещи любила. Я ей даже мольберт покупала… Так и простоял в углу, пока я его не отдала соседской девочке.

Лена осторожно спросила:

— А она точно никогда не рисовала? Для себя, для души… хоть немного?

— Нет, — женщина покачала головой. — Ни терпения, ни интереса. Ей проще было сфотографировать и распечатать, чем с кистью возиться.

Я видел, как Лена отводит взгляд, словно проверяя в памяти, не ошиблась ли она сама.

— А в кофейне? Она ведь работала в кофейне, да? — в голосе прозвучала едва уловимая надежда.

Светлана Ивановна удивленно приподняла брови:

— В кофейне? Нет, никогда. Кофе она толком варить не умела. У нас дома даже кофемашины не было — чай и все.

Лена сжала пальцы на коленях, но не остановилась:

— А в детстве она ведь любила рисовать мелом на тротуаре?

Светлана мягко улыбнулась:

— В детстве? Любила прыгать в классики и кататься на велосипеде. А мел брала только, чтобы клеточки начертить.

— А… диплом… — Лена запнулась. — Она ведь училась в художественной академии? На архитектора?

— Ох, нет, — мама Алины на этот раз даже рассмеялась. — Юридический факультет. Пять лет в университете, потом подрабатывала — писала курсовые, дипломы. Свою работу защитила отлично. Художницей… нет. Даже близко.

Лена слушала и бледнела, а я чувствовал, как в ее голове рушится целая реальность, собранная по кусочкам из того, что она считала памятью.

Я боковым зрением заметил, как Лена чуть вздрогнула.

— А у нее была семья? Друзья? — спросила она осторожно. — Она снимала квартиру где-то в центре, да? Одна?

— Мы были вдвоем, — тихо ответила Светлана Ивановна. — Отец ушел, когда она еще училась в школе. Друзей немного… Алина была тише воды, ниже травы в компаниях. Совсем не такая, как вы. А квартиру не снимала, мы купили ей в новостройке на юге в ипотеку. Там и жила после сдачи дома.

Лена опустила взгляд в чашку. Я видел, как крепче сжались ее пальцы на фарфоре, и понял, что эта встреча стала для нее не ответом, а новой трещиной.

Я буквально чувствовал, как Лена вжимается в спинку стула, все глубже и глубже уходя в себя.

— А… она… — губы Лены дрогнули. — Она случайно не писала стихи еще подростком?

— Нет, — Светлана вздохнула. — Не любила. Все это было «слишком» для нее. Она жила проще, чем вы думаете. Учеба, работа, спорт, вылазки на природу с небольшой компанией. Обустраивала дом. Ходила на концерты.

Лена опустила глаза. Ее плечи были напряжены, дыхание стало поверхностным. Я почти слышал, как внутри нее что-то трещит.

— Я, наверное, все перепутала, — она сказала это так тихо, что я едва расслышал.

Мы вышли из дома в густой вечерний воздух.

На улице уже темнело, фонари тянулись тусклой цепочкой вдоль мокрого асфальта, и даже сладковатый запах цветов на крыльце казался каким-то ненастоящим после того, что мы только что услышали.

Лена шла рядом молча, не спрашивала, что я думаю и даже не смотрела в мою сторону. Держала ремешок сумки так крепко, что кожа на пальцах побелела.

Я пытался сказать хоть что-то — спросить, хочет ли она заехать в магазин, пройтись, выпить кофе. Но каждое слово казалось неуместным, а пауза между ними — слишком длинной.

Мы дошли до машины. Я открыл дверцу, она села, положив руки на колени, и уставилась в одну точку перед собой.

— Лена… — начал я.

— Не надо, — перебила она тихо, но резко.

Всю дорогу до дома мы ехали в тишине. Радио я выключил через минуту — музыка только резала слух. За окном тянулись огни, но они не отвлекали ее, взгляд был все тот же, неподвижный, словно она смотрела сквозь все это в какую-то свою пустоту.

Когда мы зашли в дом, Ворон выскочил из коридора с мягким «мрр», но Лена лишь прошла мимо, не дотронувшись. Сумку она поставила в прихожей и ушла в спальню.

Я остался на кухне, включая чайник просто потому, что нужно было занять руки.

Глава 22

* Алина *

* * *

Максим ушел на работу рано, оставив на столе записку: «Вернусь к восьми. Если что — звони». Я все равно не собиралась звонить и тревожить его.

Чай остывал в кружке, пока я сидела на кухне, глядя в окно. Все, что сказала Светлана Ивановна, — каждая ее улыбка, каждый поддерживающий комментарий — застряло в голове, как осколки. Казалось, если еще раз переберу их по порядку, все сложится в картину, но чем больше я пыталась, тем сильнее расползалось все, во что я верила.

Я записалась к Виктории Павловне, уже почти родному своему врачу, прямо с утра. Сказала, что это срочно, а она нашла для меня окно в графике.

Кабинет встретил меня тем же запахом кофе и книг, а Виктория Павловна сидела, как всегда, в мягком кардигане и с чуть усталыми глазами, но внимательной улыбкой.

— Что-то случилось, — сказала она, как только я села. Это был не вопрос, а констатация факта.

— Мы нашли женщину. Маму Алины Ковалевой, — я выговорила это почти шепотом. — Она рассказала все. Или все то, что считает правдой.

Я рассказала ей о встрече. О том, как в каждой детали из уст этой женщины рушилась моя «биография»: не художница, не бариста, не архитектор, не та, кем я себя помнила. Все оказалось выдумкой.

— Как вы думаете, зачем Лена… зачем я это сделала? — спросила я, запнувшись. — Я же, получается, придумала человека?

Виктория Павловна склонила голову.

— Если опираться на факты, Лена могла услышать имя Алины в больнице. Например, от медсестры,