Она устроилась, уткнувшись в подушку, и почти сразу заснула, даже не успев дочитать страницу. Лена поправила на ней одеяло, поцеловала в макушку и тихо прикрыла дверь.

Мы с ней остались в полумраке своей комнаты. Свет из окна ложился на пол узкими полосами, а тень штор мягко двигалась от легкого сквозняка.

Лена скинула кардиган и, стоя у комода, медленно расстегивала пуговицы рубашки, не глядя на меня, но зная, что я смотрю.

Я подошел, обнял ее сзади, вдохнул запах ее волос: он смешался с ароматом ночного города, вина и чего-то ее собственного, теплого и родного.

— Знаешь… — она тихо коснулась моих рук на своей талии, — я давно не чувствовала себя так спокойно.

— Значит, правильно, что мы сюда приехали, — ответил я, целуя ее в плечо.

Она повернулась ко мне и поцеловала. Поцелуй был медленным, почти неуверенным в начале, но очень быстро стал жадным. Мы двигались к кровати, не спеша, будто боялись спугнуть ощущение, что все, наконец, на своем месте.

Ткань ее рубашки мягко соскользнула с плеч, мои пальцы нашли ее кожу, и она вздохнула так, что у меня перехватило дыхание. В тот момент все вокруг перестало существовать — ни город за окном, ни прошлое, ни вопросы. Только она: такая горячая, близкая, живая.

Мы любили друг друга тихо, с каким-то особенным терпением, как будто хотели запомнить каждое движение, каждый звук, каждую тень на лицах друг друга.

Когда мы, уставшие, легли под одно одеяло, Лена положила голову мне на грудь и провела пальцами по моему запястью, словно проверяя, что я все еще здесь.

— Обещай, что мы всегда будем так, — сказала она едва слышно.

— Всегда, — ответил я, уверенный в своем ответе.

За окном по каналу проплыла баржа, ее свет на секунду скользнул по нашим лицам и исчез. Мы уснули в этой мягкой тьме, дыша в такт, как будто делили один и тот же сон.

Глава 24

* Алина *

* * *

После Петербурга Москва встретила нас прохладой и серым небом, но я заметила, что больше не воспринимаю это как что-то гнетущее. Мы вернулись в наш привычный ритм, только он стал легче, теплее, будто за эти дни мы смыли с себя слой старой усталости.

Варя снова пошла в школу, Максим вернулся к работе, а я к своим небольшим делам, которые теперь доставляли удовольствие. По утрам мы пили кофе на кухне, иногда в тишине, иногда вполголоса обсуждая планы. Вечером он забирал Варю, и мы втроем ужинали, смеялись над чем-то ее детским, простым.

Дни стали почти одинаковыми, но в хорошем смысле. Никаких внезапных срывов к врачам, никаких бесконечных разговоров о том, «кем я была». Я сама поймала себя на том, что все реже думаю об Алине Ковалевой. Даже имя звучало как-то отдаленно, почти чужое.

По квартире, конечно, еще встречались маленькие напоминания прошлого — мои же холсты, недописанные наброски, — но теперь я относилась к ним спокойно. Иногда даже брала карандаш, просто чтобы набросать что-то для себя, без идеи и смысла.

Недели пролетали быстро. Мы выбирались на рынки за свежими продуктами, в парк за первыми желтыми листьями, в кино на семейные сеансы, где Варя громко шептала свои комментарии. Все это складывалось в тихое, но прочное ощущение, что вот она — моя жизнь. Та, в которой не обязательно разгадывать загадки, чтобы быть счастливой.

В один из вечеров, когда за окном уже начинало смеркаться, а кухня пахла пирогом, Варя уселась за свой маленький столик в гостиной с коробкой цветных карандашей. Она что-то сосредоточенно выводила, высунув кончик языка, и каждый раз, когда я пыталась заглянуть, прикрывала ладонью лист.

— Не подглядывай, — строго сказала она, и я отступила.

Минут через двадцать она гордо поднялась и принесла нам с Максимом свой рисунок. На нем была она сама — в розовом платье и с косичками, я с длинными волосами, Максим в своей любимой синей рубашке, а рядом, как два верных стража, стояли кот Ворон и ретривер Тоби.

Сверху, чуть криво, было выведено «Моя семья».

— Это мы? — спросила я, улыбаясь.

— Конечно, — серьезно ответила Варя. — Мы все.

Единственное, что немного омрачало наши дни, — моя собственная слабость. Сначала я не придавала этому значения: списывала на погоду, недосып, на то, что, наконец-то расслабившись, организм решил взять паузу. Но с каждой неделей усталость становилась плотнее, тяжелее. Я ловила себя на том, что едва дождусь вечера, чтобы завалиться спать, а утром просыпаюсь все такая же разбитая.

Иногда к этому добавлялась странная одышка: поднимусь по лестнице, и сердце колотится так, будто я пробежала марафон.

— Лен, — сказал однажды Максим, глядя на меня так, будто уже что-то решил. — Я запишу тебя на обследование. Полное. Не к психологу, а к терапевту.

— Да не надо, — отмахнулась я. — Это все от усталости. И лекарства… они же влияют. Виктория Павловна сама говорила.

— Виктория Павловна может быть права, — тихо сказал он. — Но я хочу быть уверен.

Я не спорила дальше, но и согласия не дала. Для меня это было как признать, что все это время я игнорировала что-то важное. А мне хотелось верить, что впереди у нас только теплые, спокойные дни, а не очередная череда больниц.

*Максим*

* * *

Лена вышла на террасу босиком, в высоких носках и моем свитере, который ей был чуть великоват. Вечер был тихий, с теплым ветром и редкими огнями соседних домов. Я видел, как она оперлась о перила, прижимая к груди кружку чая, и просто смотрит в сторону сада, будто вслушивается в невидимый разговор.

Я вышел за ней, тихо прикрыл за собой дверь.

— Замерзнешь, — сказал я, подходя ближе.

— Нет. Мне так хорошо… — она улыбнулась едва заметно.

Мы стояли рядом, и я уже собирался спросить, о чем она думает, когда она вдруг сказала:

— Знаешь, я все это время хотела понять, кто я на самом деле. Доказать, что я та, что была «до». Вернуть все, — она повернулась ко мне, и в ее взгляде было что-то новое — мягкое, спокойное, но в то же время тяжелое от прожитого. — Но, может, и не надо было. Может, важнее просто быть. С тобой. С Варей.

Я взял ее за плечи и притянул к себе:

— Ты и так с нами. И для меня это все, что важно.

Она положила голову мне на грудь, и я почувствовал, как ее