— Проголодались? — спросил он. — Я сделал оладьи.

— Проголодалась, — призналась я, отставляя кисть. — И не только я.

Он подошел, коснулся моего плеча, а потом провел ладонью по животу. Я уловила в его движении ту же осторожную радость, которую чувствовала сама.

И вот в этот момент я вдруг поняла, что не боюсь. Не боюсь ни будущего, ни того, что когда-то не знала, кто я. Сейчас я знала все, что мне было важно: я Лена, я мама, я женщина, которая снова научилась творить.

Дни текли удивительно ровно. Утром завтрак втроем, потом я обустраивала свой «уголок художника» у окна, где свет ложился мягко и не менялся почти до вечера. На подоконнике располагались баночки с кистями, стопка чистых холстов, коробка с тюбиками, и повсюду витал запах масла, который уже стал частью дома.

Токсикоз остался в прошлом, и теперь я даже ловила себя на том, что мне нравится мое новое состояние. Живот округлился, движения стали чуть осторожнее, но в этом была какая-то особенная гармония. Каждое утро я гладко укладывала волосы, надевала свободные платья, в которых чувствовала себя и красивой, и женственной, и нужной.

Проект шел лучше, чем я ожидала. Я расписала его по дням: эскизы, основные линии, слои цвета, сушка. Максим иногда задерживался на работе, но все равно регулярно заглядывал в мою «мастерскую» с чашкой чая, а Варя частенько садилась рядом на маленький стул, подавая мне карандаши и «проверяя», не скучно ли малышу.

— Мама, — говорила она серьезно, — ему надо мультики включить, пока ты рисуешь.

— Думаешь? — смеялась я. — А если он больше любит музыку?

— Тогда папа пусть играет на гитаре, — решала Варя и бежала искать Максима.

Вечерами мы ужинали втроем и обсуждали, что получилось за день. Я показывала им свежие холсты, Максим щурился и говорил: «Вот здесь чуть ярче, а тут — идеально», а Варя неизменно отвечала: «Мне нравится все».

Сегодня я ставила последние штрихи на одном из центральных холстов. Линия легла ровно, и я поняла, что эта работа почти завершена. Отложила кисть, отошла на шаг.

Максим подошел тихо, обнял меня со спины, положив руки поверх моих и на живот. Мы молча смотрели на картину.

— Знаешь… — сказал он наконец, — я горжусь тобой. Очень.

Я лишь кивнула, потому что от этих слов к горлу подкатил ком.

В этот момент в комнату вошла Варя, держа в руках лист бумаги.

— Смотри! — Она протянула рисунок. — Это мы. На выставке.

На листе были три фигурки: я с большим животом, Максим, держащий меня за руку, и сама Варя, широко улыбающаяся. Даже на выставку к нам пробрался кот, а чуть в стороне расположился пес. Нас теперь невозможно было разлучить.

*Максим*

* * *

Выставочный зал шумел вполголоса, как будто все договорились говорить мягко, не нарушая чужой вдох. В центре стояла Лена в длинном свободном платье, которое все равно не могло скрыть ее давно округлившийся живот, с волосами, собранными в небрежный пучок, и тем особенным светом в глазах, который бывает только у женщин на пороге нового начала.

Я смотрел на нее и ловил себя на том, что не могу насмотреться. Каждый ее жест, каждый поворот головы, даже то, как она поправляла платье на талии, — все было пропитано какой-то новой, глубокой нежностью. Она будто стала мягче, тише и при этом сильнее.

Варя стояла рядом, гордо держась за мамину руку и рассказывая кому-то из гостей, какая картина ее любимая. Когда она подвела женщину в строгом костюме к большому холсту у окна, я понял, что это тот самый центральный, над которым Лена трудилась дольше всего.

— Ну что, пап, — Варя подбежала ко мне, — мама сегодня самая красивая?

Я присел, глядя на нее серьезно:

— Сегодня и всегда.

Лена обернулась на наш смех, и в ее взгляде было то тихое, что вмещает в себе целую жизнь. Я подошел, обнял ее осторожно, чувствуя под ладонью тепло ее спины и округлый, уверенный изгиб живота.

— Ты устала? — спросил я, зная, что она весь вечер на ногах.

— Нет, — она улыбнулась. — Я счастлива.

Где-то на фоне звучала мягкая музыка, кто-то обсуждал технику, кто-то заказывал картины. Но для меня зал будто сузился до одного круга: мы двое, Варя между нами, и маленькая жизнь, которая вот-вот появится.

Я понял, что пылаю любовью к ней так, как, наверное, невозможно любить никого другого. Не только за то, что она есть, за то, кем она стала и кем делает меня. Но эта идиллия прервалась слишком резко.

Я заметил это почти сразу: тонкая темная полоса на подоле ее платья. Сначала подумал, что показалось, но потом она сжала мою руку, слишком крепко, и тихо сказала:

— Максим…

Я опустил взгляд, и холод внутри сжал все тело. Кровь.

— Едем, — сказал я так твердо, как только мог, хотя внутри все обрушилось.

Лена не спорила, даже не пыталась. Я успел только попросить Варю крепко держаться за мою руку, пока мы не добежали до машины. Уже в пути позвонил родителям, они встретили нас у подъезда, забрали дочку, и я рванул дальше, не отпуская Ленину ладонь.

— Все будет хорошо, слышишь? — говорил я, хотя сам чувствовал, как у меня дрожит голос.

— Мне страшно, — она зажмурилась, прижимая руку к животу.

— И мне, — честно ответил я. — Но я рядом. Я никуда не уйду.

В приемном отделении все произошло так быстро, что я даже не успел осознать, как нас разделили. Врач, худой мужчина в синей форме, только бросил:

— Операционная готова, срочно.

Я остался стоять в коридоре, с запахом антисептика и резины, с чужими голосами, эхом доносящимися из-за дверей. Пальцы впились в край стула, пока я ждал хоть какой-то весточки.

Время растянулось в вязкую, липкую тишину. Каждая минута без новостей была пыткой. Я представлял ее под светом операционных ламп, с лицом, искаженным болью, и мне хотелось вломиться туда, просто чтобы держать ее за руку.

Когда, наконец, подошла медсестра, я поднялся слишком резко, почти сбив ее с ног.

— Она еще в операционной, — спокойно сказала она. — Мы сделаем все, что нужно.

А я стоял и думал только об одном: как, черт возьми, удержать в руках весь этот хрупкий мир, который у меня есть, если его сейчас уносят туда, за эти двери.

Во второй раз дверь операционной открылась нескоро, сначала в проеме показалась та же медсестра, и только потом за ней вышел врач.