ко мне Людмила Ивановна в раздражающе хорошем настроении, — вставай, пойдём завтракать! Я тебе оладушков нажарила! У нас черничка сладкая! Сметанка домашняя! Спускайся!

Чему она только радуется? Я понимаю, что, вероятно, я не центр её вселенной, но всё же будто в этом доме запрещено быть такими счастливыми. Взяли меня в заложники и радуются.

Отрываю голову от неудобной подушки с колоссальными усилиями. Такой головной боли я ещё в свой жизни не испытывала, но мама даже обезбаливающие из моей сумки вытащила. А ещё и документы.

— Людмила Ивановна, у меня голова раскалывается, у вас есть таблетка? — Еле спустившись на первый этаж, с надеждой обращаюсь к своей сторожевой.

— Конечно, ласточка, сейчас-сейчас.

Женщина бросается сразу же выполнять мою просьбу, а я не понимаю её поведения. Перед сном она явно была настроена неблагодушно, но сейчас сама доброта и, кажется, всячески пытается меня задобрить.

Я с нетерпением жду эффекта от лекарства, но, кажется, никакого эффекта таблетка на меня не оказывает, и мне с жуткой болью приходится слушать рассказы женщины. Она не затыкается ни на секунду и грузит меня гигабайтами никому, кроме неё, не интересной информации.

Или она думает, что мне лет десять и меня увлекут её рассказы про медведей, которые грабят соседние пасеки?

Наконец-то голова начинает отходить, и я притрагиваюсь к завтраку и пытаюсь более активно поддерживать беседу. Ещё лучше мне становится, когда я узнаю, что я свободна в своих перемещениях. Зачем она меня тогда заперла ночью? Может, мама всё-таки одумалась?

— Людмила Ивановна, а у вас нет карандашей, бумаги? Я бы порисовала. — Я уже с ума схожу без телефона, планшета и безделья. Столько фокусироваться на своих проблемах нельзя, и мне жизненно важно отвлечься.

— Нет, ласточка, ничего такого.

— А книги у вас есть?

— Конечно, — глаза женщины начинают сиять, и она убегает с кухни. — Держи, ласточка!

— А художественная литература? — Спрашиваю, рассматривая Библию, которую она принесла.

— Здесь нет. Тебе будет полезно, Татуль, успокой свою душеньку. У нас есть качели прямо у озера, иди, почитай.

Улыбаюсь женщине и прикидываю, сколько я здесь выдержу, прежде чем рехнусь. Её приторный тон и улыбочка меня бесят. Может, это мамин план такой изощрённый, и я действительно начну вести себя, как наркоманка в этом доме? Ничего с собой не могу поделать, но мой взгляд то и дело приковывает к себе латунный сотейник, которым я хочу её пришибить, как назойливую муху.

Несмотря на своё взвинченное состояние и дикую усталость, я всё же иду на качели у озера, предварительно вылив на себя чуть ли не литр репеллента, читать Библию. Никогда бы не подумала, но меня занимает и отвлекает. А нахождение вне четырёх стен неимоверно радует.

С удивлением просыпаюсь на качелях и понимаю, что уснула и проспала довольно долго, судя по солнцу. Голова снова болит, а кожа чешется. Спрей не помог, и меня закусали.

Возвращаюсь в свою клетку и понимаю, что уже время ужина. Женщина благо занята своими хлопотами и на меня даже не отвлекается.

Помимо того, что я чувствую себя ужасно физически и морально, так мне ещё и неловко от нахождения в чужом доме. Я к такому вообще не привыкла и не знаю, как себя вести с чужими людьми. Да и не особо понимаю, в каком всё-таки я здесь статусе.

— Людмила Ивановна, давайте я Вам с чем-нибудь помогу? — с надеждой спрашиваю.

— Нет-нет, ты моя гостья. Садись и рассказывай мне про свои экзамены, — командует женщина, и её приторный голос приобретает командирские нотки.

Никакого желания разговаривать у меня нет, но она точно передаст всё маме, и я через себя пытаюсь казаться вежливой и довольной. Я не дам ей повода думать, что она меня сломила, наказала и перевоспитала.

— О! Мамуля твоя звонит! — Вскакивает женщина и убегает в гостиную поговорить с мамой. У меня от волнения голова ещё больше начинает болеть. Я уже даже молюсь о том, чтобы она передумала и я скорее вернулась домой. — Мамуля хочет с тобой поговорить.

— Мам, — бросаюсь к трубке, но беру себя в руки и стараюсь звучать спокойно. — Привет!

— Здравствуй! — Мама своим тоном сразу даёт понять, что между нами гранитная стена.

Она ничего меня не спрашивает, давит своим молчанием и вздыхает с явным раздражением. Я чётко представляю её выражение лица в этот момент и теряю остатки своей надежды. Вслед за ней летит и моё настроение.

— Ты куда-то улетела?

— Да, мы с Олей в Бодруме.

— А меня почему не взяла?

— Чтобы ты мне здесь концерты под ломками устраивала?

— Какими ломками?

— Ну, тебе виднее.

— У меня нет ломок.

— Поэтому ты сегодня умирала от головной боли?

Оглядываюсь на эту притворную фею доброты, которая продолжает лыбиться и явно подслушивает, и думаю, какая же она сучка. Подташнивать начинает от всей этой обстановки. Даже стряпню её уже есть не хочу. Будто она меня травит чем-то.

— Я умирала от головной боли, потому что всю ночь не могла уснуть из-за последних новостей. Вы разводитесь? Папа тебе изменил? С кем? Давно он? Ты уверена? Может, это ошибка? — Меня прорывает.

— Я не хочу об этом не то что говорить, я не хочу об этом думать. И ты не думай.

— Я не могу…

— А ты смоги.

— Когда вы вернётесь? — Понимаю, что бесполезно вообще от неё требовать открытости.

— Через шестнадцать дней.

— Ты меня заберёшь?

— Нет. Я же сказала, что ты уезжаешь на сорок пять дней.

— Ну, мам! Пожалуйста!

— Тата! Нет! Я тебя заберу и что? Побежишь со своим сорванцом за солью?

— Какой ещё солью? Ты совсем уже?

— Такой! Столько тебя берегла, ограждала, один раз повелась на папины уговоры и вот тебе пожалуйста! Снюхалась с наркоманом и снюхалась сама. А ему и плевать, ему не до тебя! Не до нас!

Мама начинает нести какой-то бессвязный бред, и я телефон отвожу подальше от уха, чтобы не слушать эту чушь.

— Я тебя поняла, а можно мне папе позвонить?

— Нет!

— А Оле?

— Нет!

— А Насте? Даше? Алине?

— Нет! Никому нельзя! Читай библию и очищай свой организм от дряни! И в КВД тебя следовало отвезти после этого бродяги. Подумаю, может, кока тебя свозит. Всё, нам на ужин пора собираться. Чтобы вела себя, как шёлковая!

Мама разъединяет, и у меня в ту же секунду брызгают крупные слёзы. Спешно возвращаю телефон лицемерной смотрительнице и убегаю в свою камеру заточения.

Мама меня таким холодом обдала, что я будто изнутри коркой льда покрылась. Как можно быть настолько глухой и