видела. Даже не знаю, что в комментариях обо мне пишут, и вот теперь я тут. Надеюсь, я выберусь отсюда живой.

— Привет, ласточка моя! — Открывает калитку миловидная женщина, и я теряюсь на доли секунд, а потом понимаю, что это мамина кока*. — Заходи быстрее, зажрут же!

*«Кока» — старое народное название крёстной матери, которое было распространено в некоторых регионах России, в том числе в европейской части.

Ласковый тон и светлая энергетика женщины меня сразу расслабляют. Я её видела, может, от силы раза три, но она всегда оставляла очень положительное впечатление. Теперь я вспомнила и фамилию, и то, что её муж работает на деда. Это радует, я не останусь одна с незнакомым мужиком, а буду проводить время с приятной дамой.

— Здравствуйте! — А вот как её зовут, я понятия не имею. Кока и кока. — Простите, но я не помню, а может, и не знаю, как Вас зовут.

— Людмила Ивановна, можно тётя Люда, ласточка. Держи тапочки.

В её доме пахнет картошкой и пирожками. Или, как говорим мы с Олей, запрещёнкой.

Пока это вообще не напоминает высылку и уж тем более реабилитацию. Она хлопочет обо мне и задаёт дежурные вопросы, параллельно наливая чай и накрывая на стол.

Дом хороший, отмечаю, что дедушка, видимо, не скупится, и его работник может построить себе барнхаус. Слишком много визуального шума, но это вкусовщина. Спартанские условия меня не ждут, да и вообще я думаю, что сегодня пересижу, а завтра вотрусь в доверие и просто попрошу позвонить. Вопрос кому. Наверное, всё-таки Жене, хотя я и ему не доверяю уже.

В голове не укладывается, как дед меня мог так просто сдать маме. Папа тоже странно себя ведёт. Он же работает с моими ровесниками, неужели он не разбирается и не мог маме донести, что её метод, мягко говоря, странный. Остаётся только Женя и подруги. Но как они меня отсюда заберут? Да и кто меня примет? Ольке бы позвонить, узнать обстановку.

Как только Людмила Ивановна наливает мне чай, в дом заходит тот самый смотрящий. И его я вспоминаю. Кажется строгим, но с женой общается мягко. Шансы точно есть.

Радуюсь, что и он не задаёт мне никаких неудобных вопросов, и спокойно пью свой чай с пирожком.

— О, твоя мама звонит, — реагирует на вибрацию мужчина. — Да, Тусь, доехала. Всё хорошо, чай пьёт, пирожки один за другим уминает. Нет, ничего такого, хорошая девочка. Нет, не заплаканная. Нет-нет. Передать трубку? Ну, как знаешь! Давай-давай! Хорошего полёта! Ни пуха!

— Мама куда-то улетает? — Оторопело спрашиваю. Куда? Сослала меня, а сама улетела?

— Она тебе сама расскажет, если сочтёт нужным.

Понимаю, что вся эта вежливость напускная. Никому я тут не сдалась. Наверняка они чем-то обязаны маме и вот выслуживаются перед ней. Становится неприятно от их переглядываний меж собой, и я снова чувствую себя брошенной и загнанной в угол.

Стараюсь не показывать свою уязвимость и спокойно допиваю чай. Я сбегу. Однозначно.

Уже совсем поздно, и меня отправляют спать. Помогаю Людмиле Ивановне застелить мне постель на втором этаже и краем глаза замечаю решётки. Все окна в доме очень большие, а у меня светлица с решёткой.

— А можно мне папе перед сном позвонить?

— Нет, — отрезает женщина.

— Почему?

— Почему? Да потому что твои родители разводятся, и нечего тебе с ним разговаривать. С этим изменщиком треклятым! — вся её миловидность испаряется вмиг. — Спокойной ночи!

Хлопает моей дверью, и вдруг я слышу, как она её запирает. Сердце начинает покалывать от досады. Разводятся?

36. Кто он таков? Ужель Евгений?

Я чувствую, что меня несет течением в противоположную сторону от места моего назначения. Я барахтаюсь, барахтаюсь, а выплыть не могу, берегов нет. Они пропали.

У меня в голове не укладывается, это просто не может быть правдой. Папа изменил маме? Немыслимо…

Папа, кажется, единственный, кто маму обожает безусловно. Даже бабушка с дедушкой к ней относятся будто с нисхождением и смирением, но не папа. Папа маму на руках носит.

Иногда мне даже хотелось, чтобы они развелись, но сейчас я жалею о своих мыслях. Вспоминаю их самые страшные ссоры, которые затягивались на месяцы, и мама изводила всех, было страшно, было обидно. Казалось, что им лучше порознь, но потом всегда всё налаживалось, всегда.

Может, и тогда причина была не в нелепых предлогах, а в изменах, а мы все не понимали истинную подоплеку?

Нет! Папа — самый комфортный и честный человек, которого я знаю. Я не верю, что он способен на предательство. Он же абсолютный грин флаг! Это всё мамины козни, утром я ей позвоню и всё проясню.

Сна ни в одном глазу, встаю со своей кровати, которая больше напоминает нары, и подхожу к окну. Рассматриваю безвкусную кованую решётку на окне и оглядываю территорию. Лес. Кругом лес.

Теперь официально это самое незабываемое лето в жизни. Лето, когда мои родители развелись.

Интересно, сколько сейчас времени? Часа три ночи? Женя, наверное, сейчас пишет минус или тусуется. Скорее всего, с девушками. Я даже не тешу себя иллюзиями, что он думает обо мне. У мужчин всегда на первом месте они сами. В приоритете его дела. А может, он думает, что я его кинула тупо… Очередная женщина, которая предала. В любом случае у него фокус на себе. Всегда. Но я бы с ним сейчас хотела поговорить. Он бы меня понял, это я знаю точно.

А если папа забьёт на нас с Олькой, когда они разведутся? Я понимаю, что я взрослая, что моя жизнь и так бы вскоре изменилась, но для меня это всё равно трагедия. Я готова была на переезд в другой город и сепарацию, но не на такую.

Пытаюсь вспомнить, задерживался ли он с работы. Бывало. Но это же папа… Никому и в мыслях не придёт его в чём-то подозревать. Нестерпимо хочется выйти на свежий воздух и подышать, успокоиться, но дверь заперта и окно не отворяется.

Забираюсь с головой под одеяло и лежу в полной растерянности. Перебираю ногами по простыне, будто куда-то иду. У меня одно единственное желание — чтобы мои мысли утихли, поэтому я стараюсь от них сбежать хотя бы по-игрушечному. Голова разболелась от них. И я бегу, бегу, а на самом деле нахожусь в клетке.

И в этой клетке по кругу оправдываю то папу, то маму, мечусь в выборе, стараюсь к чему-то прийти, но лишь глубже погружаюсь в свои запутанные дебри.

— Ласточка, — заглядывает