— Знаете что? — говорю, игнорируя вопли его секретарши, — Сколько лет я работаю детским психологом, и сколько родителей повидала на своём веку, но в первый раз в жизни я вижу такое откровенное и ничем не прикрытое равнодушие в адрес собственного ребёнка! Это немыслимо. Что посторонних людей занимают проблемы вашей дочери куда больше, нежели вас, её отца! Вы трижды проигнорировали мои просьбы прийти. И это лишь мои просьбы! Не считая просьб моих коллег со школы. Вы не отвечаете на звонки, ссылаясь на некие важные дела. Вы! — тычу пальцем в него, — Вынуждаете ждать два часа аудиенции с вами! А в итоге, что же я вижу? Вы играете в шахматы? Чу дно! Чудно! Выходит, шахматы вам куда важнее того, что ваша дочь пребывает на грани? Вы отвратительный отец! И я ничуть не удивляюсь тому, что Алиса страдает.

Медленно… Словно в замедленной съёмке, Уваров поднимает глаза на меня. И горло сковывает от внезапного страха! Кажется, что он сейчас опрокинет эти шахматы, и весь этот стол целиком, и набросится. Но он лишь вздыхает.

Я слышу насмешливый голос. Мужской. Но он — не его… Если только Уваров не чревовещает?

— Шах и Мат, Рашидович!

Уваров нехотя убирает какую-то фигуру с шахматной доски. Я в шахматах не разбираюсь! Но это точно не конь…

Также медленно я поворачиваю голову вправо. И вижу экран! Огроменный. Почти во всю стену. И как я могла не заметить его? А на нём, разделённые на сектора, словно в клетках, как в шахматах, находятся люди. Мужчины. Их четверо. И все смотрят прямо на меня…

Я теряюсь, и ноги слабеют.

— Здрасте, — киваю по-дурацки. Перевожу взгляд на Уварова. И ничуть не жалею о сказанном!

Уже собираюсь уйти, но бросаю:

— Я жду вас в своём кабинете, адрес школы вы знаете.

Вот теперь ухожу.

Промчавшись по лестнице вниз, сев в машину, даю себе время прийти в чувство. Руки трясутся. Я так перенервничала! Ну, подумаешь, целая горсть мужиков, не последнего ранга, услышали, как я его распинаю и называю плохим отцом.

Ну, всё! Маргарита убьёт. Одним спонсором меньше. Ну, чего я добилась, по крайней мере, так это того, что Алису, скорее всего, он теперь точно переведёт в другую школу. Хотя, не факт, что в ту самую, где она ранее училась. В общем, я всё испортила. Так бездарно и глупо. Возомнила себя королевой, ага! Это там, на массажном столе, и для Мастера, ты — королева. А тут…

Выдыхаю. И пусть! Зато теперь он знает, что люди думают о его отношениях с дочерью. И как это выглядит со стороны. Может, хотя бы озадачится? А значит, всё не зря.

Завожусь, выезжаю с парковки. Да, Дорофеева, ты просто гигант человеческой мысли. Ты прирождённый оратор. Нет, ты — дипломат.

Когда трогаюсь с места, то чувствую странный скрежет по правую сторону. Боже ты мой! Я задела какую-то тачку? Опускаю окно, и в глазах начинает двоиться. Ну, точно! Задела. Я ткнулась в неё своим бампером задним. До вмятины там далеко, но царапина точно останется. И ладно, моя Шивроле, повидавшая виды. Но это же — джип! Это — Мазда. А, может быть, Ситроен? Я пытаюсь понять, продолжая сидеть в своей «ракушке». Но у Ситроенов не бывает таких больших джипов. А значит, всё-таки Мазда. И сколько же стоит ремонт? Хоть и мизерный.

«Боже мой», — тихо съезжаю на кресле. Решаю оставить записку под дворником. Ведь я же — честная женщина. Не собираюсь сбегать. Поцарапала, так расплачу сь. А точнее, распла чусь! Вот прямо сейчас, как возьму и расплачусь. Сначала Уваров. Теперь ещё вот…

«Ты прекрасна», — шепчет в моей голове голос Мастера, — «И даже не сомневайся в этом никогда».

Ну, и ладно! Я прекрасна. И прекрасно понимаю, что сделала. И сейчас возьму и оставлю ему, или ей, кто там водитель? Прекрасную записку. Написанную не менее прекрасным почерком.

Сидя в машине, пишу на бумажке. Увы, у меня только стикеры с сердечками. Странный посыл получается. Вроде любовный. Но текст записки гласит:

«Я случайно задела вашу машину. Задний бампер. Готова заплатить за ремонт», — и далее мой телефон, ниже подпись — Марина.

Фуф! Я надеюсь, не дорого выйдет? Не вмятина, только легонько коснулась. Но совесть моя выше всяких похвал. Я сую записочку под дворник. Машина молчит. Удивительно! Так и хочется ткнуть её посильнее, чтобы завизжала. Я сдерживаю порыв. Не хочу встречаться с водителем. Не сегодня. На сегодня достаточно стрессов.

— Какой чудесный день! — напеваю, садясь за руль.

А день и вправду чудесный. Вон и солнышко светит. И птички поют по-весеннему. И Уваров, кто знает, быть может, не сильно обиделся? В конце концов, сам виноват.

Глава 27. Борис

В один из вечеров, которые я коротаю теперь в одиночестве. Что делаю? Фиг его знает! Смотрю телевизор, лежу на кровати, общаюсь с Григорием. В двери звонят… Это меня удивляет. Кто может звонить? Кто знает адрес? Ну, только Лида. Неужели, как и писал мой чат-бот, она «приползла», чтобы встать на колени?

Я подрываюсь. Жалею, что не принял душ. Но у меня ещё будет такая возможность. А, может быть, вместе принять?

«Нет, уймись», — я ругаю себя. Ведь нельзя же вот так быстро сдаться? Нужно дать ей понять, что провинность серьёзная. Однако же мозг мой рисует картинки, одну краше другой. Как Лида, одетая в плащ, под которым почти ничего, кроме полупрозрачного боди, заходит, снимает его. Умоляет простить её, взять прямо здесь! И плевать ей на то, что я пренебрёг душем. Всё равно, что в прихожей, на корточках. Лишь бы только простил и позволил вернуться…

— Фуф, — напускаю серьёзности.

Дверь открываю не сразу, а после третьего по счёту звонка. В глазок не смотрю, потому факт того, что не Лида за дверью, становится шоком. Там… дочь.

— Дашута? Привет, — отступаю на шаг от порога.

Дашка в образе. В куртке спортивной, в «пижамных» штанах, сейчас так все ходят. И кроссовках. Позади неё вижу зятя. А он что тут делает? Ну, тем не менее, я приглашаю войти.

— Здравствуйте, Борис Никитич, — кивает Максим.

— И тебе привет, — я киваю, — Дочь, а ты чего без звонка? Мне и угостить-то вас нечем.

Дашка, не обращая на меня никакого внимания, разувается. И вид такой деловой. В руках держит папочку, вроде той, в которых обычно носят разного рода документы. Я, к слову, оформил бумаги! Так что процесс дарения завершён.