— Проходи, Макс! Чего ты застыл на пороге? — толкаю Максима в плечо. Он как-то стыдится и прячет глаза от меня. Что обычно за ним не водилось. Вообще, он такой себе парень, не слишком инициативный. Я бы даже сказал, инертный! Куда ветер подует, туда и летит. Сколько уже начинаний, а толку-то? С Дашкой как жили на съёмной квартире, так и живут.

— Да, я тут постою, — суетливо бросает.

— Чего? — удивляюсь ему, — Ну, как хочешь…

Тем временем дочка, разувшись, ушла изучать мою кухню. Я иду за ней следом. Нахожу её, стоящей посреди комнаты с папкой в руках.

— Шкафы встроенные? — интересуется она тоном таким деловым, что мне становится чуточку смешно. Но я не смеюсь, я держусь. Как риелтор, ей Богу!

— Да, — сложив на груди руки, киваю, — Вытяжка, духовка, холодильник, плита: всё рабочее, относительно новое.

— Угу! — открывает духовку, и трогает мойку, даже кран открывает, проверить, есть ли вода.

— Дочь, не стесняйся! — бросаю ей в спину, когда Дашка выходит из кухни и ще мит меня, — Теперь это всё будет вашим. Твоим, точнее! Я на тебя записал. А ты уж распоряжайся, как хочешь. Хочешь, оформите в общую собственность. Дело ваше, молодое.

Наблюдаю, как Дашка проходит в санузел. Там у меня сохнут трусы и носки. Я тушуюсь! Однако ей всё равно. Она также включает воду в кране. Оглядывается, проверяет на вид содержимое полочек. Благо, почти ничего не осталось от Лидки. Она в первую очередь вывезла именно это — косметику всякую.

Но Дашка находит… Какой-то пузырь! Уже полупустой. На нём нарисован цветок и написано что-то.

— А… Это моё! — говорю, вороша волосы на затылке.

Зачем? Всё же ясно! Но слова прозвучали. И дочка, презрительно хмыкнув, ставит флакончик на место.

— Эм…, - пытаюсь я сгладить эффект от присутствия Лиды, — Душ съёмный. Вы можете ванну поставить. Да и в целом, ремонт замутить на свой вкус! Тут, если честно, не слишком уютно…

Хотя, мне здесь нравится! Я бы вообще тут остался. Прав был чат-бот. В одиночестве, так в одиночестве. Буду по мере возможности им помогать. С внучкой видеться не запретят. А Маринка? Ну, что с неё взять? Дура-баба!

— Угу, — изрекает Дашута. И, покинув санузел, оттеснив меня в сторону, идёт, на сей раз в направлении спальни.

Я лихорадочно думаю, что же там может её удивить? Вроде Лидка все тряпки забрала? Трусы! Эти самые, чёрные. Кажется, я под подушку засунул… Не станет же дочка копаться в постельном белье?

Я иду за ней следом, попутно поймав растерянный взгляд зятя. Стои т, как в штаны наложил! Вот же мужик пошёл вялый. Он чем-то мне напоминает того самого доставщика пиццы. Тоже, наверно, обделался с перепугу?

— Ну, вот, в общем, тут жилая комната, — говорю, не решаясь назвать её спальней.

Вижу, как Дашка стоит, гипнотизируя взглядом постель. Я не заправил её, и теперь ощущаю себя хуже некуда.

— Я тут сплю, в целом… Если бы ты позвонила, то я бы прибрался хотя б…, - обхожу я дочь и берусь заправлять. И, чёрт! Те самые чёрные трусики Лиды валяются здесь же, в комке покрывал.

Я хватаю, надеясь, что дочь не заметит, что именно я ухватил. И сую в карман брюк домашних.

Позади Дашка хмыкает и обводит глазами пространство.

— Тут можно и рабочую зону устроить, — предлагаю, кивнув в угол комнаты, где стоит мой компьютерный стол, — Можно зонировать! Это как бы… Я имею ввиду, сделать ширму. А уж если детей захотите, то…

— Шкаф-купе? — произносит Дашута.

— Э… Да! — отвечаю, метнув взгляд туда, где раздвинуты дверцы. Там ещё кое-что из одежды от Лиды осталось. Из верхней, конкретно. Пальто, сапоги…

И как назло, Дашка, приблизившись, открывает именно тот из отсеков, где остаточный запах духов извещает о том, что я жил не один. Я жил с женщиной.

Она шумно тянет воздух в себя, словно хочет впитать этот запах.

Я, в приступе острой вины, говорю:

— Чай поставить? У меня вроде вафли есть.

Но Дашка молчит. Задвигает зеркальную дверцу. Вот, Лидка! Змея. Не могла забрать все шмотки разом? Мне кажется, это — ещё один финт её. Мол: «Я ещё здесь». Хоть бери, да выбрасывай. Пожалуй, я так и сделаю! В конце концов, дочке с Максимом тут жить. Нужно всё вынуть, вытащить и проветрить. Сказала б Дашута заранее, я бы всё сделал. А так…

— Ну, так что, насчёт чая? — интересуюсь, так и не получив от неё ответа.

Но Дашка и не думает отвечать. Мотнув хвостом, как лошадка, идёт в коридор. Там до сих пор топчется зять. Он даже не разувался. Как будто сними он свои разношенные кеды, сразу исчезнет. Стоит, переминается с ноги на ногу, словно хочет в туалет.

Я только собираюсь ему указать, где он… Вдруг, правда, приспичило? Но Дашка кладёт на комод возле зеркала папку, которую всё это время держала в руках. Открывает её, достаёт документ.

Я вижу… Ну, точно! «Дарственная». Это она. Там указан и адрес, и площадь. И даже цена, за которую можно продать, если уж жить не захочется.

Взглядом дочь скользит по бумаге. Как будто хочет убедиться в чём-то.

— Спроси! — говорю, — Если что, подскажу.

Мотнув головой, Дашка шумно вздыхает.

— Район здесь хороший, и школа есть рядом, и стоянка под боком. Хотя…, - я кошусь на Максима. У него и машины-то нет, — В целом, соседи культурные. Так что, проблем, я надеюсь, не будет.

Впервые за всё это время, дочь поднимает глаза на меня. Смотрит пристально, я бы сказал, что буквально буравит меня своим взглядом. Я тоже смотрю, замираю с разинутым ртом. Так как пальчики рвут документ. Сперва вдоль, затем поперёк. Затем снова вдоль. Пока дарственная не превращается в ворох мелких огрызков.

Взмахнув руками, как фокусник, Дашка меня осыпает. На автомате я закрываю глаза. Один из клочков застревает в моих волосах. А другой — прилипает к футболке.

Поднимаю тяжёлый, пропитанный болью и чаянием взгляд:

— Ну, зачем ты так, Даш?

А у дочери слёзы в глазах:

— Как ты мог… предложить мне такое?! Чтобы я после этой…

Я тянусь нерешительно, чтобы обнять, удержать. Да только Дашка срывается с места так быстро и резво. Оставив входную открытой, уходит. Мой взгляд натыкается на Максима. Как? Он ещё здесь?

Зять поджимает губу, хмурит брови.

— Простите… Борис Никитич, — плечи его совершают движение. Вроде как он извиняется? Только за что. И зачем вообще Дашка его привела? Показать, какой у