Глава девятнадцатая

Она, бесспорно, очаровательна и вполне красавица. Если она умна, то я ей предсказываю одну из тех блестящих карьер, о которых долго говорят. В ней нет еще уменья держать себя, нет апломба… Видно, что это ее дебют…

Н. Э. Гейнце, 1898 год

Спектакль оказался весьма успешным. Недовольными, кажется, остались лишь те, кто ожидал очередного скандала. Однако таковых в аудитории набралось меньшинство. Дачники же солидного возраста получили удовольствие от неторопливой старомодной комедии, пусть и не предполагающей бурных эмоций.

Всю гамму чувств в результате испытала Лидия. И далеко не все из них были приятными.

Начать с того, что перед выходом на сцену она ощутила абсолютно парализующий ужас, которого не испытывала на репетициях. Ей хотелось провалиться под землю, спрятаться, исчезнуть. Тщательно заученные реплики пропали из головы, будто их там и не было. Во рту пересохло так, что она, кажется, не смогла бы вымолвить ни слова, даже если бы память к ней вернулась.

Кажется, паника столь явно отразилась на ее лице, что стоящая рядом Зиночка, мельком взглянувшая на нее, тотчас же запричитала:

– Лида, не волнуйся, такое случается! Все будет хорошо! Хочешь, я найду Сергея Анатольевича…

Ее увещевания, однако, Лидию ничуть не успокоили. Помощь пришла из самого неожиданного источника.

К ней уверенным шагом прошествовала Алеева. Актриса крепко сжала ее предплечья, взглянула в глаза и сказала:

– Ты выходишь во втором действии. Тебе говорят: «Извольте наконец объясниться, убедительно вас прошу». Твоя первая реплика – «Матвей Егорыч, я, право…». Партнер поможет тебе. Если понимаешь, что что-то забыла, – смотри на суфлера. Не теряйся. Мы всё это репетировали, и ты знаешь свои реплики. А теперь соберись и приготовься!

Эти инструкции, отданные командным голосом, словно армейские приказания, вывели Лидию из ступора. Вернулась возможность дышать и говорить, ком в горле куда-то провалился, а первая реплика потянула за собой следующую, и так понемногу девушка скользнула в роль, будто в удобную и уютную одежду.

В истории про молодого учителя, переехавшего в деревню, и воспылавших к нему страстью трех женщин Лидии достались, по сути, два эпизода. Зато в них ей требовалось и отбиваться от навязчивых ухаживаний возрастного лакея (с этим у нее проблем не возникло – опыт дал о себе знать), и петь, и комично прятаться, и изображать смущенную влюбленность в главного героя. С этим вышло сложнее – учителя играл Чернов. Возможно, для зрительного зала он и мог сойти за двадцатилетнего студента, но Лидия, во‐первых, видела лишь мужчину за сорок в гриме, а во‐вторых, особо теплых чувств к Марку Евгеньевичу не испытывала. К счастью, основные сцены страсти, интриг и бьющихся сердец достались Зиночке, игравшей юную воспитанницу Верочку, и Алеевой, которая повелевала сценой в роли жены купца, влюбившейся в юношу на пятнадцать лет ее младше (что в глазах Лидии тоже было странно, ведь на самом деле разница в возрасте была далеко не в пользу Чернова). Свои сцены Лидия практически не запомнила, отыгрывая их практически на чистом инстинкте. Но по поведению окружающих и реакции публики ей показалось, что с задачей она справилась не так уж и дурно. По крайней мере, в нее не прилетело ни единого помидора…

Когда актеры вышли на поклон, Лидия была на седьмом небе от счастья. Она понимала, что аплодисменты не предназначены лично ей. Но слева ее держала за руку Алеева, справа – Чернов, и от этого Лидия ощущала, что является частью огромной и дружной семьи, которая делит славу и овации пополам.

Счастье было недолгим. Она горящими глазами обвела аудиторию, ища двух людей, чье мнение ей было особенно дорого. Однако Фалька среди зрителей не оказалось. А Ираида Дмитриевна… Лидии очень хотелось бы увидеть матушку сияющей от гордости за нее, за актерский дебют, за аплодисменты публики. Вместо этого Ираида Дмитриевна сидела с поджатыми губами и выражением глубокого отвращения на лице. Лидия буквально слышала в голове ее слова: «Это было ужасно! Позор! Как ты вообще могла согласиться участвовать в этой пошлости?! Да еще и в роли прислуги!»

Поэтому, когда остальные актеры ушли со сцены, радостно щебеча и поздравляя друг друга с удачной премьерой, Лидия нашла себе тихий уголок, уселась на землю и горько разрыдалась, изливая обиду на отсутствующего Фалька и осуждающую Ираиду Дмитриевну. А главное – пытаясь выплакать накопившуюся жалость к себе. Куда ей сейчас идти? Домой? К матери, которая явно уже заготовила обвинительную речь? Почему в такой счастливый вечер она должна жалеть о своем выборе? Нет, об этом не могло идти и речи! Поэтому, когда к курзалу подъехали экипажи для труппы, она, вытирая глаза, подошла к Гейнцу.

– Карл Кронидович, быть может, у вас найдется место для меня в охотничьем домике? – неуверенно спросила Лидия.

– Что? Зачем? – удивленно воззрился на нее антрепренер, а потом заметил: – Хм, вы плакали! Надеюсь, это были слезы радости?

– Отчасти, – покривила душой Лидия.

– Эх, дорогая моя, я бы рад, но там ведь все комнаты заняты! Даже не знаю, куда вас определить… Разве что к Зиночке и Прасковье Егоровне…

– Пусть переночует у меня, – милостиво разрешила Алеева, услышав их разговор. – Я все равно переоденусь и уеду в Петербург.

– На ночь глядя? – удивился Гейнц. – И это что же, вам нужен извозчик и билеты?

– А что, Карл Кронидович, у вас есть возражения? – удивленно, как на обнаруженного в постели клопа, взглянула на него Ольга.

– Ни малейших! – испуганно вскричал антрепренер.

– Вот и чудно! – сказала Алеева, жестом отпустив Гейнца, и повернулась к Лидии. – Что же до тебя… Даже не вздумай спать на моей кровати. В комнате есть диванчик – вот он будет твой.

– Спасибо! – пробормотала Лидия. – Но… Почему вы…

– Только не думай, что я помогаю тебе сегодня из заботы, – фыркнула Алеева. – Нам здесь играть еще два месяца. Актриса ты, если уж на то пошло, довольно скверная, но старательная и предсказуемая. Лучше, если в труппе останешься ты, чем Гейнцу придется искать очередную замену. Еще вопросы?

– Да… – собралась с мыслями Лидия. – Скажите… Этот восторг, когда зрители рукоплещут нам в конце спектакля… Он пропадет? Или так будет каждый раз?

– Не каждый, – усмехнулась Алеева, как показалось девушке – даже с капелькой теплоты. – Но принимать овации куда приятнее, чем работать, скажем, дактилографисткой [15], уж поверь!

К моменту, когда экипажи тронулись в сторону охотничьего домика, зрители уже практически разошлись. Матушка не стала ее дожидаться. Видимо, отправилась домой, готовиться к неизбежному серьезному разговору о гранях приличия.