отставников из старых формирований, они работали в подразделении, которое само себя называло военным отделом и входило в другую структуру, которая называлась Центральная разведывательная группа. Но все это были любители, и русские просто смеялись над ними. Ланге обращался повсюду, но никто не брал его сеть.

– Прямо как на мясном рынке.

– И все это видели полевые агенты, их сведения фильтровались, и Ланге перестал быть таким популярным.

– И мой отец вернулся в Берлин, чтобы привести все в порядок?

– Да, ваш отец добровольно вернулся обратно, чтобы привести все в порядок, хотя он понимал, что потеряет старшинство в Лондоне. А тем временем Ланге послали в Гамбург немного поостыть.

– И он там успокоился?

– Наоборот, становился все нетерпимей. И когда ваш отец отказался взять его обратно, если он не порвет полностью со своим шурином из бывших войск СС, Ланге вышел в отставку.

– Вы хотите сказать, что мой отец выгнал Ланге?

– Посмотрите документы. Это не является строго секретным.

– Но Ланге обвиняет вас, – сказал я.

– Это он сказал, что я во всем виноват, потому что говорил с вами, – ответил Брет.

– Тогда, выходит, он обвиняет и моего отца?

– За это время Ланге обвинял всех, начиная с клерка-письмоводителя и кончая президентом Трумэном. Единственно, кого Ланге не обвинял, так это самого себя.

– Он принял трудное решение, – сказал я. – Эсэсовец тот человек или не эсэсовец, я восхищаюсь тем, что Ланге его защищал. Может быть, он поступил правильно. Выгнать шурина на улицу означало разрушить свой брак, а он сохранился и по сей день.

– Главная причина, почему Ланге не вышвырнул своего шурина на улицу, состояла в том, что этот шурин делал на черном рынке до тысячи долларов в неделю.

– Вы шутите?

– В ту несчастную ночь, когда копы забрали его в Веддинге, у него в карманах было около тысячи американских долларов и еще тысяча баксов в сумке. Вот что разъярило копов. И вот почему я должен был вмешаться. Все это в полицейском рапорте, возьмите и прочтите его.

– Вы знаете, что я не смогу это сделать. Они никогда не заносят старые файлы в компьютер, а в документах никто ничего найти не сможет.

– Ну так спросите кого-нибудь, кто там был. Без сомнений, Ланге что-то имел от шурина. Говорили, что Ланге даже устраивал для него кое-какие сделки.

– Как? – спросил я, хотя ответ был заранее ясен.

– Не знаю. Но догадываюсь. Ланге узнавал о сделках на черном рынке от одного из своих агентов. Вместо того чтобы прервать их, он включил в эти сделки своего шурина.

– Но он ни за что бы не продержался, если бы вытворял такие штучки.

– Не стройте из себя невинность, Сэмсон. Это вам не к лицу. Вы же знаете, каким был город в те годы. И вы знаете, как это делается. Ланге мог сказать, что один из дельцов на черном рынке – это важный советский агент, поэтому надо продолжать операцию. А шурин мог играть роль приманки. И они делали деньги, совершенно не опасаясь ареста. Это была их защитная система. Никто не посмел бы их тронуть.

Раздался звонок у входной двери. Я слышал, как дворецкий прошел по холлу.

– Пришел тот человек, который отправится туда сегодня вечером, – сказал Брет. – Все будет, как в ваши старые времена, Бернард.

И тут вошел Тэд Рэйли.

Глава 15

– Чего ты лезешь в это дрянное дело? – спрашивал я Тэда, наверное, уже в сотый раз.

И он ни разу не дал хоть сколько-нибудь разумного объяснения. Он вовсе не спешил. Он пил ирландское виски «Пауэре», и оно оказывало на него свое воздействие, потому что он заговорил в веселом ритме с ужасным ирландским акцентом, так, что его речь была скорее похожа на пение. Я помнил этот голос с детства, и с ним вернулись ко мне все истории, которые он тогда рассказывал.

Одна из них была про его деда, который копал торф и складывал его в штабеля для просушки. А однажды «в мягком золотом свете утра» он обнаружил, что некоторые из штабелей торфа украдены. И это воровство продолжалось много лет, пока дедушка Рэйли не засунул пороховой заряд в одну из кучек. Соседский дом сгорел дотла, и, чтобы избежать мести родственников пострадавших людей, семья Рэйли переехала в графство Керри, где и родился Тэд. Какие истории Тэда были правдой, какие были приукрашены и какие просто выдуманы, я никогда не узнаю. Просто Тэд был частичкой моего детства – как лазанье по берлинским развалинам или катание на коньках по Мюггельзее.

– Ахххх, – зевнул Тэд, и это было признаком его встревоженности. Все Божьи создания в состоянии тревоги испытывают дремоту и непреодолимое желание забиться куда-нибудь и заснуть.

Мы сидели в комнате, очень похожей на ту, в которой я провел половину своей юности. Это была комната отеля в Кембридже. Но не в Кембридже готических шпилей и аркад. Это была худшая часть города, и это был дряхлый отель с потрескавшимся линолеумом, ванной в конце коридора и умывальником, кран которого отверг все мои попытки его завернуть.

Был уже поздний вечер, но мы не включили свет. Шторы на окне оставались раздвинутыми, и комната освещалась только уличными фонарями, которые бросали желтые блики на мокрый асфальт, а тот в свою очередь бросал пятна света на потолок. Я едва мог различать силуэт Тэда Рэйли, который расположился на кровати, так и не сняв своего уродливого плаща. Его шляпа была надвинута низко, чтобы не было видно лица. Он сдвигал ее назад, только когда пил.

Я стоял у окна и смотрел на здание через улицу. Это было старое четырехэтажное здание, все стены в пятнах и частично повреждены. Медные таблички у входной двери сообщали, что здесь размещаются архитектурная фирма, проектная контора и офис адвоката, куда мы и должны были проникнуть. На верхнем этаже находилась квартира смотрителя здания, но, согласно разведке, проведенной Тэдом, смотритель должен был поехать в Лондон, чтобы навестить семью сына. Все здание было темным.

– Да, вот!.. Ты знаешь!.. – сказал Тэд, поднимая свой стакан в приветственном жесте. И это было все, что мог произнести он в ответ на мои вопросы.

Тэд Рэйли пытался подчеркнуть, что, как он ни старается мне что-то растолковать, я все равно никогда его не пойму. Нас разделяло целое поколение, и что самое главное – его поколение сражалось, а мое нет. Тэд был другом моего отца, и каждый его жест говорил, что мой отец никогда бы не