задавал ему таких вопросов, мой отец просто сам знал ответы. Вот почему Тэд и не отвечал. Так ему было проще. Я взял бутылку и налил себе виски. Тэд, не поднимая шляпы с лица, протянул мне свой стакан. Я налил ему еще одну солидную порцию. Он нуждался в этом.

– Спасибо, мой мальчик, – сказал он.

Несмотря на мои нынешние отношения с Тэдом, он видел во мне маленького мальчика, который успешно продвинулся вверх и стал одним из тех, кто сидит за письменным столом в лондонском Центре, а это совсем другая раса по сравнению с теми мужчинами и женщинами, которые делают настоящую работу в таких далеких местах, где и делается настоящая работа.

– Когда твой человек мне это предложил, я не мог противиться. Я нанят как исполнитель. В департаменте мне так и сказали, точно такими же словами.

Говоря это, он имел в виду Брета. Брет был «мой человек», потому что мы приехали в Бервик-Хауз в его большом автомобиле.

Я снова отошел к окну, чтобы понаблюдать за улицей. Мне для этого не потребовалось далеко ходить, комната была не больше чулана.

– Все это было очень давно, – услышал я свой голос.

Так мне говорили многие, когда советовали успокоиться по поводу того, что было у меня в прошлом. Считалось, что время все лечит. Но теперь наши грехи занесены в память компьютера, и эта память не слабеет со временем.

По улице проехал полицейский автомобиль. Не настолько медленно, чтобы они успели обследовать нашу цель, но и не настолько быстро, как они ездят обычно. Я решил не говорить об этом Тэду, он и без того был весь издерган.

– Нет такого закона, который ограничивал бы шантаж, – сказал Тэд без какой-либо горечи в голосе. – А в моем личном секретном деле все записано и будет пущено в ход, если я сработаю чуть хуже, чем образцово.

На минуту я подумал, что в этом присутствует некий двойной смысл. Мне показалось, будто он намекает, что и я нахожусь в таком же положении. Но это не было в стиле нашего департамента. Как можно шантажировать человека тем, что и так всем известно? Нет, если прегрешения Тэда Рэйли так тщательно запрятаны, тогда и мои тоже зарыты очень глубоко.

Я сказал:

– Ради Бога, Тэд. Ветчина, сыр, выпивка или еще что там… это было слишком давно, чтобы кто-нибудь вспоминал об этом.

– Я был молодой и очень глупый. Там было не так уж много этих мелких делишек. Но все боялись, что меня тоже заставят выдать военные тайны. Я никогда об этом не вспоминал, только вот теперь.

– Но не отец, – возразил я. – Отец доверял тебе всю жизнь.

Тэд хмыкнул, чтобы показать, каким я был глупцом.

– Твой отец подписал распоряжение о расследовании. У меня была возможность все это скрыть, но он докопался. И сразу отослал меня в Лондон.

На минуту я почувствовал себя больным. Тэд был не просто сослуживцем отца, а членом семьи. Когда мы жили у Лизл Хенних, он постоянно бывал у нас. Он стал совсем своим. Наша немецкая девушка-горничная всегда имела наготове запасной столовый прибор и салфетку, на случай, если он явится к обеду неожиданно.

– Извини меня, Тэд. Я ничего не знал об этом.

Тэд опять хмыкнул.

– Я не обвиняю твоего отца, я сам во всем виноват. Твой отец не делал секрета из того, как он будет поступать с теми из наших людей, кто нарушит правила, а я был в числе старших руководителей. Твой отец совершил тот единственно возможный поступок, который и должен был совершить. Он продемонстрировал это на мне. Но я не таю на него зла, Бернард.

Его голос звучал как у того молодого офицера, который без усилий мог взвалить меня на плечо и бегом отнести в конец коридора, в ванную комнату. Но и во мраке комнаты я видел, что это говорил старый разочарованный человек.

– Отец был на редкость негибким, – сказал я и, подойдя к кровати, сел на нее.

Старые пружины застонали, и матрац продавился под моим весом.

– Храни его Бог, – проговорил Тэд, протягивая мне руку. – У тебя был лучший отец, какого только можно пожелать. Он никогда не приказывал нам сделать то, чего сам не стал бы делать.

Голос Тэда задрожал. А я-то чуть не забыл, что Тэд из сентиментальной ирландской породы.

– Отец иногда был похож на пруссака, – сказал я, чтобы разрядить обстановку.

Тэд впал в такое чувствительное состояние, что готов был запеть «Вернись в Ирин, моя душечка, моя душечка…» тем проникновенным баритоном, каким он пел на наших рождественских праздниках в офисе в Берлине.

– Да, твой отец был похож на кое-кого из этих пруссаков… Из тех, что мне нравились. Но когда уже шло расследование, не кто другой, как твой отец, приехал в Лондон и дал показания в мою пользу. Если бы твой отец не приехал и не сказал бы всего этого, меня вышвырнули бы со службы без пенсии.

– То есть то, что случилось с Ланге?

– Что-то в этом роде, – неохотно ответил Тэд, ему было трудно говорить об этом.

– А Ланге был в доле?

Тэд сдвинул шляпу с лица, чтобы взглянуть на меня, и улыбнулся.

– Был ли Ланге в доле? Когда его отослали в Гамбург, Ланге шел к тому, чтобы стать королем черного рынка.

– И мой отец не знал?

– Вот ты сравниваешь меня с Ланге. Это все равно, что сравнить начинающего воришку с Аль Капоне. Я был просто младенец, а Ланге – опытный репортер, и он знал все пути в мире. Ведь это Ланге взял интервью у Гитлера еще в тридцать третьем году, когда тот только что пришел к власти. Ланге был очень хитрый. Он легко мог замести свои следы и умел подговорить кого угодно на что угодно. Даже твой отец попадал под его влияние. Но Ланге боялся твоего отца. И только когда он уехал в Лондон, Ланге приостановил свои дела. Ходят слухи, что он успел положить в банк миллион марок.

– Многовато. Но все это слухи, – сказал я. – Иди и навести его сегодня, и ты не заметишь никаких признаков этого миллиона. Живет в какой-то трущобе за Потсдам-мерштрассе и пьет самодельное вино. Мне было неловко перед ним за то, что я выплатил ему совсем пустяковую сумму за информацию, которую он дал для департамента, а Ранселер увидел квитанцию и начал допытываться, что сказал Ланге.

– Побереги свои слезы, Берни. Ланге в те дни творил страшные дела. Я