Доктор жил в другом мире, где люди, солнце, собаки, горы, виноградники и ачма — все настоящее. Может, не всегда красивое, может, не самое идеальное, но — настоящее. Не имеющее отношения к жажде славы, миллионам подписчиков и криптовалютам.

И Маня соврала доктору. Это она умела.

— Я хочу написать об Истомине, — сказала она. — Историю его жизни. А для этого мне нужны какие-нибудь факты, вот, например, старые фотографии.

— А, — это доктору Пушкину было понятно, — поищу, должно быть, у жены где-то есть. Если чего, пришлю тебе. А ты чего-нибудь нарасследовал, майор?

— Да так, — отозвался Раневский. — Пока только подозреваемых вычеркиваю.

— Наташку жалко больно, — Пушкин вздохнул. — Ее-то за что? И Толян! Говорят, он в Москве большими делами ворочал, а там кто его знает… Такая хорошая у них семья. И парнишка неплохой. Сейчас у молодежи только и забот, что телефоны пялить, а он каждым летом то на бахче, то на винограде — зарабатывал все. Да они все работящие, Истомины.

— Работящие, — согласился майор неопределенно.

— Собаку раньше послезавтра не отдам, — напомнил доктор. — И все, что надо, купите! Корм щенячий, миски, одеялко потеплее. Ей сейчас сил набираться нужно.

Они вышли на пятигроский солнцепек и пошли по улице вниз, забыв, что где-то в кустах возле ветклиники осталась «Антилопа Гну».

Так они шли некоторое время, а потом Раневский спохватился:

— Маня, у нас же машина.

— Ну да, да.

…Что-то странное, до невозможности интимное то и дело происходило с ними в ветеринарной клинике. И причиной этого интимного оказывалась лысая дрожащая собака, которая не умерла, потому что очень старалась.

Маня видела картинку: майор сидит, скорчившись на стуле, прижав к щеке неведомое существо, и гладит пальцем тощий хребет. А потом несет существо на плече на солнце, на воздух, а доктор засекает пять минут.

И эта картинка намертво прилепилась к ней.

Должно быть, если б они прожили вместе лет сорок или пятьдесят, Маня узнала бы его хуже, чем за эти несколько визитов к непонятной собаке.

После собаки Маня чувствовала себя рядом с Раневским неловко, как будто только что подсматривала за ним в щелку, и подсмотрела нечто, вовсе ей не предназначенное.

А он был мрачен и неразговорчив.

— Куда поедем? — бодро спросила она, когда он завел мотор. — На свидание?

— Мань, мне нужно в местное управление. Я бы запросы кое-какие сделал.

Маня помолчала, собираясь с духом.

— Отвези меня к домику Лермонтова.

Страшно было вновь отправляться во «временной континуум», но выхода нет. Она должна узнать все до конца и в случае чего… помочь Мари спасти Мишеля.

Всех спасти нельзя, но кого-то можно.

…Ах да, она же и есть Мари!..

Майор притормозил перед калиткой, выкрашенной синей краской, горевшей под яростным кавказским солнцем. Возле каменного забора стояла толпа туристов, экскурсовод рассказывал, туристы вытягивали шеи, чтоб рассмотреть, что там, за забором.

— Почему тебя туда пускают? — вдруг удивился майор. — Музей закрыт, вон объявление.

— У меня большие связи, — объяснила Маня, выбираясь из машины. — И вообще, я влюблена в научного сотрудника Даниила, ты забыл.

И она пошла к служебному входу в своем новом великолепном платье, и он проводил ее глазами.

— Сегодня все решится, monsier Stolipin, вы говорите?

— Как бы не было поздно.

— Ах, негодный мальчишка. Хоть бы чуть остепенился, военный человек, герой.

Мари подслушивала под дверью отцовского кабинета.

— Что ж, и подробности известны?

— Известны, ваше сиятельство. Сегодня по моей просьбе секунданты приезжали мирить, но ни в какую. Де Гелль упорствует, а Лермат настаивает на принесении публичных извинений. Он же знал, кто на самом деле стрелял в саду у Лупеску.

Заскрипело кресло, Мари чуть отпрянула от двери, но тут же снова приникла.

— Мишеля можно понять. Он человек чести.

— Ежели бы он повременил самую малость…

— Да где же, он так горяч!.. А вы отчего тянете, Николя? Сами говорите — как бы поздно не было…

— Приказ задерживается, ваше сиятельство. Дороги плохи, дождь зарядил.

— Как же так, Нико! Дуэль должно остановить!.. Ежели де Гелль и впрямь такой стрелок, как о нем говорят, несдобровать нашему Мишелю.

В кабинете воцарилась тишина.

Мари впилась пальцами одной руки в ладонь другой.

— Место известно?

— У подножия Машука, там, где ручей на два рукава разделяется. Там довольно просторная и ровная поляна.

— И когда назначено?

— Завтра на рассвете, в шестом часу.

— И секунданты наверняка вам известны? Столыпин вздохнул, Мари услыхала этот протяжный вздох.

— Известны, ваше сиятельство. Однако назвать вам имена я, как вы сами понимаете, не имею права.

И опять тишина, скрип кресла, сипения чубука.

— Ежели Мишель будет убит, я себя не прощу, — вдруг неожиданно громко сказал князь. — И дочь не простит. Самое скверное, друг мой, что и тебя тоже не простит. Ах, если б не дождь, фельдъегерь с приказом уж давно был бы здесь.

Мари помедлила, немного подумала и пошла через залу, все более ускоряя шаг.

Если они не могут спасти Мишеля — офицеры, мужчины! — это сделает она.

Если не опоздает.

Маню трясло от напряжения, пальцы не слушались.

…Что дальше? Что дальше?!

Почему не показали, что произошло потом?!

Остановила Мари дуэль или опоздала?

И Столыпин! Отчего он медлит, если ему все давно известно? Друг он или враг?

Если враг — как это пережить Мари? Она же верит в него!

Маня закрыла крышку ноутбука и легла щекой на холодную поверхность. Руки сунула между колен, чтобы не тряслись.

Она писала полночи, потом, кажется, спала и опять писала.

Кажется, звонил Раневский и что-то ей говорил, но теперь не вспомнить, что именно.

Маня сидела так, пока металл под ее щекой не стал теплым и влажным, противным, а потом отправилась в душ.

Наверное, нужно позавтракать, хотя непонятно, который может быть час. Нужно вывести Вольку на променад. Нужно как-то собраться с силами, прежде чем вернуться обратно в «континуум» и… досмотреть до конца.

С полотенцем на голове Маня вышла из душа, повалилась на диван и закрыла глаза.

Сил не было никаких.

Посидев так какое-то время, она нашарила под подушкой телефон — она всегда засовывала его подальше, когда принималась писать, чтоб не отвлекаться, — и посмотрела сообщения.

«Если всю ночь писатель сидит за клавиатурой прилежно, значит, мысли его далеки и можно звонить без надежды. Эй, товарищ, добавь-ка огня в лихую свою прозу! За это получишь ты от меня два пирожка и розу!»

Романтический Раневский прислал романтические стишата.

Маня перечитала еще раз — вслух, — зажмурилась от счастья и перечитала в третий раз.

Ей никто никогда не