В день, когда провожали в путь дядюшку Сэби, прабабушке оставалось только лить слезы и молиться о его благополучии. Она горячо молилась за этого человека, у которого за душой не было ничего, кроме бесполезной веры в людей. В мире, где даже самый ловкий хитрец, как бы осторожно он ни жил, все равно набьет себе шишки, наивному до безрассудства дядюшке Сэби требовалось в сто раз больше удачи. Прабабушка поклялась ему, что будет заботиться о его жене и будущем ребенке. В тот день тетушка Сэби так и не вышла из комнаты. Она отказалась провожать мужа.

Тетушка Сэби сняла комнату в одном доме с прабабушкой. Она сворачивалась клубочком в углу, и пол комнатушки казался ей морской гладью. Словно она плывет на лодке посреди бескрайнего бушующего моря. Глотая слезы, тетушка Сэби тосковала по своему мужу, который на пароме пересекал Корейский пролив. Она горько раскаивалась в том, что поддалась минутному порыву и отказалась выйти проводить его в дальний путь. Ах, если бы ее беременность не была такой тяжелой, если бы у мужа не случилось астмы, нет, если бы изначально он не пошел работать на ту красильную фабрику. Тетушка Сэби неустанно перебирала в голове множество причин, но изменить уже было ничего нельзя. Она так никогда и не приняла решение мужа уехать.

— Никто не знает, что дядюшке Сэби пришлось пережить в Японии. Он тщательно скрывал это, — вздохнула бабушка и некоторое время просто смотрела в пол с безучастным выражением лица.

Казалось, она впала в рассеянность, забыв, что рядом с ней есть кто-то еще. Я поинтересовалась, не сохранилось ли у нее фотографий дядюшки Сэби, и бабушка покачала головой:

— Был рисунок, сделанный тетушкой Сэби. Она нарисовала его карандашом, не очень умело, но с первого взгляда было понятно, что это он. Рисунок тоже пропал, но… Благодаря тому, что ты меня слушаешь, кажется, что жизнь дядюшки Сэби продолжается. Хотя бы на время нашего разговора.

Я кивнула. Потому что тоже легко могла представить себе лицо дядюшки Сэби, хоть и не видела его ни разу в жизни. Высокий, с длинной шеей… Я так и видела перед собой парня лет двадцати, намного моложе меня сейчас; парня, который безропотно идет в дом незнакомого мясника, чтобы ухаживать за больной старухой; который не хочет никем командовать, носит жену на руках, а потом в одиночку отправляется в Японию. Этот образ не отражал его целиком, но таким он запомнился мне — человеку, который родился уже после его смерти.

Но разве это все имеет значение? Я не знала, есть ли смысл в том, что люди помнят друг друга, и зачем помнить того, кто ненадолго задержался в этом мире, прежде чем исчезнуть навсегда. Хочу ли я, чтобы помнили меня? Каждый раз, когда я задавала себе этот вопрос, ответ напрашивался один: нет, не хочу. Вне зависимости от моего желания, таков конечный исход человеческой жизни. Земля закончит свой век, пройдет еще много-много времени, энтропия достигнет максимума, и тогда само время исчезнет. Человеческий род позабудет сам факт своего краткого существования в этой Вселенной. А Вселенная станет местом, лишенным способности хранить память о людях. Это и есть наш конечный исход.

Часть вторая

5

Мама считала, что у меня есть все, чего только можно желать. По ее мнению, у меня имелся целый ряд привилегий: родители с обеспеченной старостью, хороший муж и возможность заниматься любимым делом. Она была права. Удача в моей жизни била ключом.

Поскольку я была в курсе, что обладаю привилегиями, мне следовало молчать. Молчать об одиночестве, что я ощущала, будучи воспитываемой родителями, которые никогда не прислушивались ко мне и моим желаниям; молчать о пустоте, поселившейся в душе из-за жизни с мужем, не испытывавшим ко мне никаких чувств. Держа рот на замке, я должна была работать и поддерживать на плаву супружескую жизнь, от которой осталась одна лишь оболочка, и ни в коем случае не давать никому понять, что в глубине души хочу, чтобы меня понимали и любили. Я ведь счастливый человек. У меня есть все, чего только можно пожелать.

Только когда оболочку безжалостно содрали, я смогла наконец увидеть настоящую себя. Ту, которая бесшумно плачет, свернувшись в клубок рядом с крепко спящим мужем; подгоняет саму себя и ставит высокие планки ради тех, кто будет отрицать мое существование, если я не напишу достойную научную статью; с каждым новым шагом, с каждым вдохом критикует и осыпает себя насмешками.

«Ты смогла получить должность выше только потому, что постоянно подгоняла себя. Если бы ты давала себе хоть небольшие поблажки, ты бы уже давно стала никем. Папа ведь говорил тебе: ты ничего не добьешься. И муж предупреждал: все, чего ты достигла, — это просто удача. Поэтому ты должна работать над собой. Ты ведь уже привыкла, что к тебе так относятся».

Я всегда сторонилась тех, кто обрушивался на меня с критикой, но внимательно слушала, что они говорили. Никто не был так жесток ко мне, как я сама. Наверное, так мне было легче. Легче позволять другим вытирать об меня ноги.

Когда через неделю я снова отправилась навестить маму, она уже выглядела гораздо лучше. Приподняв спинку кровати под углом и удобно устроившись в полусидячем положении, она смотрела на телефоне видео из «Ютьюба» и играла в игры. Иногда она прогуливалась по коридору, опираясь на стойку для капельницы, и смотрела телевизор в комнате отдыха. Мама сообщила, что ее каждый день навещает тетя Мёнхи. Ее глаза блестели, когда она рассказывала, что подруга приехала в Корею впервые за пять лет и пробудет тут целых два месяца. Когда-то они вместе работали на почте, еще до маминого замужества.

Однажды тетя Мёнхи пришла в больницу, пока мама спала. Я помнила, что в детстве к нам домой приносили письма от нее из Мексики, но воспоминаний о встречах у меня не осталось. Она попросила меня уделить ей минутку, и мы спустились в кофейню на первом этаже.

— Ты бы не могла назвать мне номер счета твоей мамы? — спросила тетя Мёнхи после краткого обмена любезностями.

— Но зачем вам…

— Я очень обязана Мисон и хотела бы отплатить ей, — ответила она, теребя молнию на сумке.

— Обязаны?

— Дело давнее… Моя мама тогда сильно болела. Требовалось хирургическое вмешательство, но сама операция была сложная, а риск неудачи высок.