лет. Но знаешь, Самчхон. Ведь эти несколько лет были куда длиннее, чем один час и один день. Я страшно дорожу им. Да, скоро он нас покинет. Как подумаю об этом — просто с ума схожу. И все же так лучше. Как бы там ни было, сейчас он рядом со мной.

Самчхон, в Сэби сейчас азалии в самом цвету. А в Кэсоне? Я вспоминаю о том, как мы с тобой собирали цветы и пили нектар. Как делали блины и тток из полыни. Я думаю о тебе каждый раз, когда вижу цветы или траву. Когда на небе всходят звезды и луна, я вспоминаю твое лицо, как ты задирала голову, любуясь ими. «Сэби, глянь, это же чудо какое-то!» — говаривала ты, глядя в ночное небо. Моя Самчхон, все-то тебе казалось необычным и чудесным. Я не перестаю думать о тебе.

Береги себя, моя Самчхон.

20 марта 

1950 года,

Сэби 

Бабушка слушала меня, лежа на спине и глядя в потолок. Иногда она поворачивала голову ко мне и сцепляла руки вместе. Я читала письмо, наблюдая за ней боковым зрением. У меня было странное ощущение от того, что я в принципе держу в руках письмо, написанное шестьдесят семь лет назад, но еще больше я поражалась тому, что сквозь эти строки как наяву слышался голос тетушки Сэби. Как будто она проникла внутрь меня, чтобы поведать свою историю. Еще я чувствовала внутри себя прабабушку, которой предназначалось это письмо. Я словно своими глазами видела, как прабабушка восклицает, глядя в ночное небо: «Глянь, это же чудо какое-то!» Я аккуратно сложила письмо и убрала его обратно в конверт.

— Прочитать вам еще одно?

— Нет, ты и так устала. Ты так стараешься ради меня, а я тут лежу…

— Мне самой интересно почитать еще.

Я открыла второй конверт. Буквы были более размытые, чем в первом письме, а бумага сохранилась хуже, поэтому мне пришлось поднести лист поближе к глазам.

Моей Самчхон.

Все ли у тебя хорошо? Я написала эти слова и долго размышляла. Что мне рассказать дальше?

Ты ведь такая мудрая. Просто… если бы ты просто была рядом со мной, все было куда лучше.

Я буду писать это письмо и мечтать, что мы вместе, что я разговариваю с тобой вживую.

Самчхон… Отцу Хвичжи уже недолго осталось. Мы посадили его в телегу, запряженную волом, и повезли в ближайшую от Сэби большую больницу. Мое сердце бьется так сильно, что я не могу уснуть. Мне тяжело просто сидеть тут и смотреть на него — вот и решила написать тебе.

Я думала, что после возвращения в Сэби отец Хвичжи смирился с реальностью. Но это не так.

Помнишь, он ни в какую не хотел рассказывать о том, что с ним случилось в Японии? Не хотел пугать меня. Но недавно, когда ему ненадолго стало получше, он схватил меня за руку и сказал: «Матушка Хвичжи, я должен высказаться. Ты запомнишь мои слова?» — «Конечно, не держи все в себе, поделись со мной», — ответила я, и он, немного помолчав, заговорил.

В тот день… отец Хвичжи остался цел и невредим. Это произошло, когда он работал на складе в подвале фабрики, где не было даже окон. Он сказал, что раздался такой сильный грохот, какого он не слышал ни разу в жизни. Выбежав наружу, он увидел обрушившиеся здания, улицы были заполнены мертвыми и умирающими людьми — их тела пронзены осколками стекла. А с неба шел черный дождь. Пахло чем-то вроде нефти. Поначалу он подумал, что это разбрызгивают нефть с самолетов. Он бегал кругами под черным дождем в поисках хоть кого-то знакомого с фабрики, а на земле повсюду лежали трупы тех, кто в момент атаки оказался на улице.

Он сказал, что погибло много чосонцев[18]. В то время в Хиросиме многие были из Кореи. Таких, как отец Хвичжи, приехавших туда по собственной воле, можно было по пальцам перечесть, в основном всех перевезли насильно, точное их число никто не знает[19]. Я тоже не знала об этом, пока мне не рассказал отец Хвичжи. По его словам, там было много народу из Хвачхона[20]. Если бы можно было хотя бы узнать адреса, он бы написал родным погибших, рассказал, что случилось. Он так жалел, что не смог этого сделать. Ты бы видела, как он рыдал, рассказывая все это… Я просто не могла смотреть ему в глаза.

Отец Хвичжи сказал, что никто не заслуживает такой смерти — ни чосонцы, ни японцы, ни китайцы… во всем мире не сыщешь настолько же бессмысленной, ужасной кончины. «Это сделали люди. Люди сделали это!» Отец Хвичжи сжимал мою руку, без конца повторяя эту фразу.

Ты же знаешь, чтó он был за человек. Он был благодарен за все, каждый день благодарил Господа за то, что дарует ему жизнь… Самчхон, знаешь, когда мы еще жили в Сэби давным-давно и страшно голодали, он ведь был всегда благодарен просто за то, что мы прожили очередной день. Поначалу я даже думала: вот ведь дурной человек, но таким уж он уродился. В моей семье тоже все католики, и меня крестили в детстве, но такой сильной веры у меня не было. А вот отец Хвичжи был другим.

И такой человек хватает меня за руку и говорит: «Матушка Хвичжи, я ведь больше не могу молиться. Чем был занят Господь в тот момент? Что он делал, когда умирали дети, невинные люди, когда их разрывало на куски?»

«Это не вина Господа, — ответила я, — это люди, люди совершили такое. У Господа тоже болит сердце».

«Матушка Хвичжи, почему же всемогущий Господь наблюдал за этим сложа руки? Я не хочу каяться перед Господом, который просто грустил за нас. Не хочу молить его, говоря, что все это моя вина. Если он и вправду существует, я хочу потребовать от него ответа. Чем он был занят в тот момент? Я не могу стоять на коленях перед ним, как раньше, и благодарить за все. Да, он спас меня. Но если я буду благодарить его за это… то что насчет остальных? Тех, кто погиб там?»

Самчхон, я хоть и не такая верующая, но меня многому учили. Слова отца Хвичжи страсть как меня испугали. Я впервые видела, чтобы он на кого-то так злился, и