за собой тележку или сидящую с другими старушками на лавочке перед клубом для пенсионеров, — но вот уже несколько недель бабушка не попадалась мне на глаза. Меня охватило беспокойство, и я позвонила ей.

— Ребро треснуло, — ответила она будничным тоном.

— Как так вышло?

— Поскользнулась в ванной, ничего особенного.

— Ходить можете?

— Могу понемногу, но придется пока посидеть дома. Ничего страшного, скоро пройдет.

«Я не хочу с тобой об этом говорить», — сказала мне однажды бабушка. Она не хотела становиться старушкой, которая жалуется внучке на свои болячки. Я вспомнила, какое у нее было выражение лица, когда она смотрела на Луну и Юпитер, прижавшись одним глазком к окуляру телескопа. Бабушка не хотела становиться источником беспокойства и жалости, не хотела, чтобы за ней ухаживали и считали обузой. Она хотела просто рассказывать мне интересные истории, совсем как в детстве, смешить меня и быть хорошей собеседницей. Я сказала, что скоро зайду ее навестить, и бабушка охотно согласилась, добавив, что в таком случае будет ждать меня в пятницу после работы.

Бабушка выглядела лучше, чем я ожидала. Она ходила медленно, мелкими шажками, но все оказалось не так страшно, как я думала.

— Будешь цитрусовый чай?

— Где банка? Я налью, поберегите силы.

— Вон там…

Я вскипятила чайник и положила концентрированную смесь цитрона в чашки.

Бабушка, тихо наблюдавшая за моими действиями, произнесла:

— Уже почти все прошло. Думала, ты испугаешься, если скажу про трещину, — вот и не стала говорить.

— Знаю.

Она медленно поковыляла к дивану. Я налила кипяток в чашку, неспешно помешала напиток ложкой и протянула ей.

— Вам не больно говорить?

— Поначалу было больно… но сейчас уже все нормально, почти прошло.

— Вам надо постелить что-то на полу в ванной.

— Ох, Инён, соседка с нижнего этажа, уже настелила мне там чего-то.

Беседуя с бабушкой, я вдруг вспомнила о странной тревоге, которая посещала меня, пока мы не виделись.

— Вы часто общаетесь с подругами?

— А то! Если я умру, это ведь им придется меня отсюда выносить.

Бабушка подняла чашку к лицу и принялась дуть на горячий чай. Я тоже сделала глоток и снова посмотрела на нее. Она выглядела худее, чем несколько недель назад.

— Вы хорошо питаетесь?

— Эй, Чиён!

— Что?

— Ты сюда волонтерить пришла? Помогать немощной старухе? Переживаешь, что я слишком старая, не могу еды себе приготовить? — с этими словами бабушка громко засмеялась, но тут же нахмурилась. Похоже, от боли.

Мы молчали. Не отводя взгляд от сушеной зелени на балконе, я решилась спросить:

— Бабушка.

— Что?

— Почему вы не подошли ко мне сразу, вы ведь сразу меня узнали?

Она молча уставилась на меня. На ее лице было написано, что ей есть что сказать, но для нас обеих будет лучше, если она промолчит. Мне казалось, я вижу в ее глазах отражение самой себя несколько месяцев назад, когда я только приехала в Хвирён и бродила по городу словно тень, пряча заплаканные глаза за солнечными очками.

— Мне было весело, в прошлом, — с трудом произнесла она. — Ты, наверное, уже не помнишь, но, когда тебе было десять, ты приезжала ко мне в гости на несколько дней. Мы даже на пляж вместе ходили.

— Конечно помню. Не знаю почему, но мне кажется, я тогда много смеялась. Вы мне нравились.

Сказав это, я вдруг поняла, что уже очень давно не признавалась никому в симпатии.

— Я думала, что никогда больше тебя не увижу, — сказала она. — Думала, ты забыла меня навсегда.

— Бабушка!

— Ты ничего не могла поделать, я знаю. Все потому, что у нас с Мисон разладилось все. Иногда я злилась на нее за то, что не могла повидать тебя. Да, я испытывала к ней именно такие чувства.

— Это естественно, — ответила я. — Но у мамы тоже есть свои причины.

— Ты права.

Бабушка взглянула на меня с улыбкой.

— Я часто думаю о том, что вы мне рассказывали.

— Правда?

— И о дядюшке Сэби.

— Я до сих пор помню его, как сейчас. — Бабушка опустила взгляд на чашку. — Я больше ни у кого не видела такой длинной шеи. Он смеялся как ребенок, и в уголках его глаз появлялись глубокие морщины. Помню, как он ходил всегда с прямой спиной, несмотря на высокий рост.

В тот день, когда дядюшка Сэби вернулся из Хиросимы, он упал в кровать и, даже не помывшись, проспал как убитый до следующего вечера. Проснувшись, накинулся на еду. Прабабушка испугалась, что он так подавится, и принялась журить его, но дядюшка запихивал в рот еду, будто и не слышал ее укоров.

Когда прабабушка спросила, что произошло, он не дал ей вразумительного ответа. Не добившись ничего даже после нескольких попыток, прабабушка поняла, что говорить о случившемся он не намерен, и прекратила допросы. В дальнейшем, кто бы ни спрашивал у дядюшки Сэби о произошедшем, он просто улыбался и избегал ответа. Еще он перестал ходить в церковь, которую раньше посещал каждое воскресенье. Несколько раз у них в доме появлялись прихожане и предлагали помолиться за него, но он отказывался. Он молчал, но скрыть то, что он получил тяжелую травму, у него не получалось. Это было понятно даже бабушке, которой на тот момент было не больше семи.

Вскоре он устроился на работу в продуктовый магазин. Один из клиентов прадедушки, которому он доставлял продукты, услышал историю дядюшки Сэби и предложил ему работу. Он высоко оценил выносливость, смелость и чувство ответственности человека, который рискнул отправиться в Японию в такое страшное время. Бабушка хорошо помнила, как все радовались новой работе дядюшки Сэби.

Однажды она возвращалась домой со школы, соседские дети в очередной раз стали дразнить ее дочерью мясника. Она стояла на углу улицы и плакала, как вдруг заметила дядюшку Сэби. От растерянности она принялась растирать по лицу слезы, но дядюшка невозмутимо предложил пойти домой вместе. Шагая на расстоянии вытянутой руки, он рассказывал ей, какой милой и любимой всеми она была, когда только родилась, какая смелая и любящая у нее мама.

Дядюшка Сэби поведал ей, что раньше было принято делить людей на благородных и презренных в зависимости от того, кем были их родители. А потом пришли японцы, и для них все корейцы, будь то дворяне или простолюдины, стали считаться презренными.

— Люди такое любят, — пробормотал дядюшка Сэби с печальным выражением лица. — Вот ты, Ёнок, думаешь, корейцы презреннее, чем японцы?

Бабушка помотала головой, и дядюшка сказал, что настоящая презренность — это когда человек делит людей таким образом.

— Ёнок, ты ведь у нас такая живенькая,