моей тетушкой сильно привязались друг к дружке, — неожиданно заметила тетушка Сэби.

Бабушка закусила губу.

— И я знаю, как ты любишь Хвичжу.

— Тетушка, я…

— Просто поплачь.

Глядя, как бабушка тыльной стороной ладони утирает слезы, тетушка Сэби тихо продолжила:

— Ёнок, я говорю тебе это не просто так. Мы еще встретимся. Вот увидишь. Я знаю это, потому и не грущу. Мы обязательно встретимся снова.

Бабушка кивнула, хотя и не поверила уговорам тетушки Сэби.

Зато тетушка Мёнсук не стала говорить ничего. До самого последнего дня в Тэгу она обучала бабушку швейному мастерству. И вела себя как обычно. Даже ее манера молча слушать бабушкину болтовню, не отрываясь от швейной машинки, оставалась неизменной до самого конца.

Было раннее сентябрьское утро. Не успев даже позавтракать, семья бабушки подхватила свои вещи и вышла во двор. Тетушка Сэби и Хвичжа последовали за ними.

— Вот, съешьте хотя бы это, — с этими словами тетушка Сэби протянула рисовые шарики.

Путники пережевывали еду, стоя во дворе.

— Не торопитесь. Вот, водички попейте. Самчхон, дай сюда этот узел, я подержу.

В этот момент тетушка Мёнсук вышла из спальни и остановилась на крыльце. Немного постояв, она прошла в большую комнату, села перед швейной машинкой и, сложив обе руки на колени, уставилась на бабушку и ее родителей, жующих рисовые шарики.

— Тетушка, идите сюда. Они же уходят, — позвала ее тетушка Сэби, но старая женщина, не сдвинувшись с места, только что-то произнесла.

Ее голос прозвучал так тихо, что тетушке Сэби пришлось попросить ее повторить погромче. Тетушка Мёнсук немного помолчала, прежде чем снова сказать.

— Счастливого пути, — коротко бросила она и отвернулась к стене.

Прабабушка и прадедушка долго прощались с тетушкой Мёнсук. Они благодарили ее за то, что позволила пожить в ее доме, обещали, что не забудут ее доброты до самой смерти и что когда-нибудь обязательно отплатят ей тем же. Неестественно прямая спина тетушки Мёнсук слегка дрогнула. Низко опустив голову, она сказала:

— Ну, идите.

— Тетушка! — позвала ее бабушка.

Она хотела подойти к ней поближе, чтобы попрощаться, но не осмеливалась, боясь, что тетушка Мёнсук этого не одобрит. Со страхом и печалью в душе бабушка окликнула ее еще несколько раз. Тетушка Мёнсук продолжала сидеть спиной, притворяясь, что ничего не слышит. Затем она повернулась и, строго нахмурившись, жестом приказала им уходить. Бабушка понимала, что на самом деле тетушке Мёнсук тоже тяжело, но ничего не могла поделать. Сердце разрывалось так, что, казалось, она не вынесет больше ни минуты.

— Матушка, пойдемте, — сказала бабушка.

— Попрощайся с тетушкой. Куда это ты собралась не попрощавшись? Она ведь так о тебе заботилась.

Бабушка повернулась к тетушке Мёнсук и вежливо поклонилась.

— До свидания, — тихо прошептала она и выбежала из калитки.

Спускаясь вниз по холму, бабушка чувствовала, как в груди все горит пламенем. Она не понимала, от чего ей так больно: от расставания с тетушкой Мёнсук или от ее холодного поведения.

Так и не разобравшись в своих чувствах, вся в слезах, бабушка пришла с родителями к автовокзалу. Тетушка Сэби вытерла ей слезы своим платочком и прошептала на ухо:

— Точно тебе говорю: мы еще увидимся. Я положила тебе монетку в карман юбки — потратишь сама, ни с кем не делись.

С этими словами она вложила платок бабушке в руку.

— Онни, пиши мне обязательно, ладно?

— Хорошо.

— Кушай хорошо.

Хвичжа сняла очки и потерла кулачками покрасневшие глаза.

— Ты тоже.

— Еще увидимся.

— Да, еще увидимся.

— Еще увидимся, онни.

— До встречи!

В ожидании автобуса тетушка Сэби и прабабушка крепко обнимали друг друга. Тетушка Сэби заботливо похлопывала по спине еле сдерживающую рыдания прабабушку и через силу улыбалась.

— Сэби, когда вы бежали из Кэсона…

— Знаю, — перебила прабабушку тетушка Сэби. — Знаю, я все знаю, Самчхон.

Тетушка Сэби знала, о чем думает прабабушка. Знала, как совестно ей было все это время за то, что они практически прогнали мать с дочерью, когда те пришли просить у них помощи в Кэсоне.

Окно в автобусе было таким грязным, что сквозь него почти не были видны лица тетушки Сэби и Хвичжи. Но, возможно, это было и к лучшему — не стоило им видеть выражений лиц друг друга в тот момент. Для бабушки тетушка Сэби всегда была той, кто уезжает, а мать — той, кто провожает. Она помнила, как они прощались на вокзале в тот день, когда семья Сэби уезжала из Кэсона. Тогда бабушка и не подозревала, что пролетит время и она сама будет уезжать, а тетушка Сэби окажется провожающей. Автобус двинулся с места, и бабушка прильнула к стеклу, глядя, как быстро удаляются силуэты тетушки Сэби и Хвичжи, машущих им вслед.

11

Квири оказался страшным шалунишкой и баловником. Куда бы я ни пошла, он бежал следом, махая хвостом, и без конца трепал свою мягкую игрушку в форме маленького кролика. Когда я возвращалась домой с работы и начинала набирать код на входной двери, Квири тут же прибегал и, поднявшись на задние лапки, царапал дверь с обратной стороны. За короткое время этот маленький песик полностью изменил мои серые будни. Я больше не боялась проводить время дома одна. То, что кто-то радуется моему пробуждению по утрам и возвращению с работы, казалось мне непривычным, но в то же время заставляло улыбаться.

Как-то у Квири начались понос и тошнота, которые не проходили два дня подряд. Поначалу я не сильно обеспокоилась, ведь после того, как я его нашла на улице, я возила его к ветеринару и мне сказали, что с ним все в порядке. Однако прошло еще несколько дней, но ему не становилось лучше. Я отвезла его в ветклинику. Оказалось, что это корь. Ветеринар сказал, что лучший способ лечения на данный момент — поставить ему капельницу и перелить кровь собаки, у которой есть антитела к кори.

Квири оставили в узкой маленькой комнате ветеринарной клиники. Она располагалась в изоляции от обычного стационара. Перед входом в палату лежал дезинфицирующий коврик, и, прежде чем зайти внутрь, нужно было вытирать об него ноги. Руки и дверные ручки тоже тщательно обрабатывались. Квири не понимал, что с ним происходит. Он перегрыз шнур от капельницы, и врачу пришлось надеть на него шейный бандаж. Оставив пса в клинике, я собралась домой, но ноги меня не слушались. Если бы Квири умел говорить, я бы объяснила ему, почему он должен оставаться в палате, но так как это было невозможно, у меня болело сердце при мысли