И пока мы ползли, я думал о том, о чём не хотел думать: генераторы перехода — все четыре — уничтожены. Портала не будет. Выход из системы — только стационарные «врата», а до них нужно долететь, и долететь живыми. Наш караван едва шевелился, а османские адмиралы могли передумать в любую секунду. Каждая минута пути растягивалась, как переборка под давлением: держит, держит, держит — пока не перестанет. Двадцать минут я стоял на мостике и не отдал ни одного приказа. Не потому что нечего было приказать — а потому что единственный возможный приказ, «ползти дальше», уже был отдан. Самое тяжёлое для командира — не решение, а его невозможность.

Караван добрался до позиций Хромцовой где-то через двадцать минут. «Полтава», «Севастополь», «Рафаил-2», «Князь Таврический» стояли полукругом, прикрывая «Палладу» и захваченный «Баязид», сцепленные бортами. Латаные, но с работающими орудиями и с людьми, которые держались на адреналине, кофе и злости — трёх столпах, на которых стоит любая армия в конце длинного дня. Когда моя эскадра подтянулась и встала рядом — стало тесно и почти уютно. Побитые борта — к побитым бортам, чужие пробоины напротив своих, и в этой близости было что-то от окопного братства: мы все одинаково изломаны, а значит — свои. Пападакис привёл «2525-й» к левому флангу, втиснувшись между «Полтавой» и «Князем Таврическим», и немедленно вышел на связь:

— Александр Иванович. Мы, конечно, выглядим устрашающе. Я бы сказал: флот, от которого бегут — потому что боятся заразиться.

— Аякс, — ответил я, — если мы переживём этот день, я запишу все твои поговорки и издам отдельным томом.

— Если переживём — имею право на процент с тиража.

Я усмехнулся. Впервые за много часов — усмехнулся, и мышцы лица ответили с непривычной неохотой, будто разучились. Секунда нормальной жизни — и она кончилась, как кончается всё хорошее на войне: слишком быстро и без предупреждения.

Хромцова вышла на закрытый канал:

— Александр Иванович. Сейчас начнётся второй раунд. Рейс не решает один. Их трое — Рейс, Гелен, Сахи-Давуд. Будут совещаться.

— Думаете, согласятся?

— Будут торговаться. Но ключевое — Бозкурт. Старик стоит дороже кораблей. Они это знают.

— А если решат, что не стоит?

Пауза. Короткая, но выразительная.

— Тогда я его убью.

Она отключилась. Я остался с тем чувством, которое испытываешь, когда человек рядом собирается прыгнуть через пропасть и не спрашивает, достаточна ли длина разбега. Мои корабли, мои люди, мои потери — а всё решится не здесь, не на моём мостике, а на чужом, где я не имею ни голоса, ни права. Оставалось — ждать. И думать о том, что сейчас происходит на том конце эфира, за бронёй чужих мостиков, в головах людей, от которых зависело, доживём ли мы до утра.

…На мостике «Барбарос Хайреддина» адмирал Рейс активировал закрытый шифрованный канал — командный, доступный только трём дивизионным адмиралам. Голограммы Гелена и Сахи-Давуда возникли над тактическим столом — полупрозрачные, мерцающие, с лицами людей, измотанных до предела.

Гелен — немолодой, грузный, с аккуратной бородой, потемневшей от пота. Сахи-Давуд — моложе, жилистый, с горящими глазами и быстрыми руками, не находившими покоя.

— Положение, — начал Рейс без преамбулы. — Наш командующий — в плену. Флагман — захвачен. Русские собрались в одну группу. Хромцова требует свободный выход из системы для всех — кораблей, фортов и людей. Взамен — жизнь адмирала-паши и возврат «Султана Баязида».

— Неприемлемо, — немедленно отозвался Сахи-Давуд. — Мы потеряли двадцать с лишним вымпелов. Дерьяоглу мёртв. Озтюрк мёртв. Сотни янычар — мертвы. И за всё это — пустые руки? Вернём им всё и скажем «до свидания»?

— Командующий, — напомнил Рейс. Тихо, веско.

— Один человек! — Сахи-Давуд подался вперёд, голограмма расплылась на секунду. — Даже адмирал-паша — один человек. У нас восемьдесят пять вымпелов против горстки развалин. Добить — дело получаса. Мы заберём и Бозкурта, и «Баязид», и все их корпуса.

— И Бозкурт будет мёртв, — произнёс Гелен. Ровно, без эмоций — как констатируют температуру за бортом. — Она его убьёт. Ты в этом сомневаешься?

Сахи-Давуд раскрыл рот — и закрыл. Потому что не сомневался.

— Бесчестно, — сказал он, помолчав. — Убить пленного адмирала.

— Бесчестно, — согласился Рейс. — Но мы говорим не о чести, а об этой бешеной фурии — Хромцовой.

Имя повисло в эфире. Три адмирала знали его — каждый по-своему. Но прекрасно знали, на что способна эта женщина в бронескафе, с клинком, с лицом, на котором не было ничего, кроме решения.

— Если бы напротив нас стоял тот же контр-адмирал Васильков, — медленно произнёс Гелен, и пальцы его пробежались по бороде, — я бы допустил блеф. У мальчишки есть привычка играть по правилам чести, которые сам себе установил. Это было и в «Тарсе» несколько месяцев тому назад. Я помню… Но Хромцова не играет. Она выполняет. Скажет — сделает.

— Я видел её лицо, — мрачно подтвердил Рейс. — Это ненависть и готовность идти до конца, которая считывается, хотя Агриппина об этом не кричит.

Тишина. Голограммы чуть подрагивали — помехи от повреждённых антенн — и оттого лица казались живее, чем были: случайная гримаса, рождённая шумом в канале.

— Допустим, мы атакуем, — Гелен поднял палец, — и за полчаса уничтожим их. Потери — минимальные. Бозкурт — мёртв. Что мы имеем? Странную победу. Никому не нужные, разбитые трофеи. И мёртвого адмирала-пашу. — Помолчал. — Теперь — что имеет султан. Селим имеет мёртвого Бозкурта. Одного из двух военачальников, которых считает незаменимыми. Человека, которого обнимал при всём дворе. И этот человек погиб — потому что три его адмирала решили, что трофеи дороже.

— Гелен…

— Я не закончил. — В голосе появилась сталь, и Сахи-Давуд замолчал. — Головы, Сахи-Давуд. Наши головы. На пиках стражи у ворот дворца. Потому что султан не прощает потерю тех, кого любит. Не медали, не опала — пики.

Слово упало в тишину и осталось лежать — тяжёлое, неподъёмное, как приговор, который уже зачитан.

Сахи-Давуд побледнел. Рейс видел, как экран передал бледность, отчего лицо младшего адмирала казалось маской.

— Тогда что? — голос Сахи-Давуда стал тише, злость уступила тревоге. — Отпустить со всем? С фортами, которые мы оплатили двадцатью вымпелами?

— Нет, — сказал Рейс.

Оба повернулись к нему. Адмирал стоял у тактического стола — прямой, с руками за спиной, с лицом, которое капитан Ибрагим описал бы как «рабочее»: ни эмоций, ни сомнений, только расчёт.

— Мы не отпустим их. Но отпустим — не бесплатно. — Провёл пальцем по карте. — Корабли без хода. Те, что летают вокруг, без маршевых, без орудий, без щитов. Я насчитал восемнадцать вымпелов, включая линейные