налетевших на заслон, — отброшены. Один упал, получив лезвие в бок.

Озтюрк дрался впереди — быстрый, яростный, с техникой, в которой не было ничего лишнего. Его ятаган нашёл щель между набедренной и коленной пластиной — и вошёл точно. Морпех рухнул. Следующий — удар в визор, триплекс лопнул. Третий — отбить винтовку, шагнуть внутрь, эфесом в горло.

Но на капитана навалились двое — с двух сторон. Озтюрк развернулся, отбил одного, — и не увидел второго. Штык ШАВС-12 вошёл под мышку. Озтюрк выдохнул — коротко, удивлённо — и осел. Его ятаган выпал из пальцев и лёг на палубу, и плазменная кромка стекла с клинка и растворилась, как дым.

Бозкурт увидел… Озтюрк, который стоял за его плечом всегда — и ни разу не задал вопроса, на который адмирал-паша не захотел бы отвечать.

Лицо Бозкурта не изменилось. Он перешагнул через тело друга — и вошёл в бой.

Старый ятаган с рукоятью, отполированной ладонями до блеска, — ожил. Первый морпех, бросившийся на адмирала, получил удар в нагрудник — плазма прорезала бронескаф наискось. Второй занёс штык — Бозкурт принял на оружие, отвёл и рубанул по руке. Третий вскинул винтовку — старик уклонился, шагнул внутрь, ударил бронированным коленом в корпус.

Он дрался так, как дерутся люди, проведшие в абордажных боях больше лет, чем иные живут. Без суеты. Каждый шаг — выверен, каждый удар — на убийство, каждое уклонение — ровно настолько, насколько необходимо. Тело давно перестало прощать ошибки — но руки помнили, и клинок в этих руках был продолжением позвоночника.

Трое легли вокруг него, и оставшиеся охранники, видя это, стояли крепче. Но людей не хватало. Десять стали шестью. Русские давили массой, обтекая. Один охранник упал. Другой привалился к стене. Укрепление перестало существовать.

Бозкурт отступил — шаг, другой — к дверям мостика. Не бежал — отходил, огрызаясь, прикрываемый последними тремя бойцами. Он тяжело дышал. Руки ещё держали, но сердце гнало кровь с той натугой, с которой старый двигатель тянет перегруженный корабль.

И тогда по коридору, через тела, через дым, прошла женщина.

Хромцова.

В «ратнике», с именной саблей — голубой клинок горел ровно и холодно. Визор поднят. Лицо — открытое, собранное, с тёмной полосой чужой крови на щеке. Она шла к нему, и морпехи расступались, пропуская, и никто не произнёс ни слова — потому что все понимали, что происходит.

— Назад, — сказала она Ермолову. Негромко. — Он мой.

Капитан посмотрел на неё. Промолчал. Отступил. Три охранника, прикрывавших адмирала-пашу, переглянулись — и Бозкурт положил руку на плечо ближайшему.

— Оставьте, — произнёс он. — Все. Это — между нами.

Охранники отступили. Медленно, не опуская оружия. Потому что голос командующего не оставлял вариантов.

Коридор опустел. Двое. Десять метров дымного пространства. Мерцание аварийных ламп, в котором два клинка — белый и голубой — тлели, как угли разных костров.

Бозкурт — измотанный: бой с морпехами отнял то, чего тело уже не могло восполнить. Хромцова — быстрее, свежее, с тем запасом сил, который даёт не физическая форма, а чистая, концентрированная цель. Бронескафы практически одинаковых характеристик.

— Ханым Хромцова, — адмирал-паша произнёс это с интонацией, в которой уважение и горечь неразличимы. — Я обещал, что приду к вам. Вы пришли ко мне. Значит, я ошибся в направлении.

— Вы ошиблись во многом, адмирал-паша.

Бозкурт атаковал первым.

Ятаган описал дугу — короткую, хлёсткую, в шею, в стык между шлемом и нагрудником. Хромцова приняла на саблю — скрежет плазмы по плазме, сноп искр — и отвела вниз. Ответный выпад — в грудную пластину. Кончик лезвия чиркнул по чёрной броне, оставив оплавленную борозду.

Адмирал-паша был тяжелее. Каждый его удар — как таран: не быстрый, но вбивающий. Вице-адмирал уходила — вбок, назад, кружась, не принимая лобовых, потому что знала: один пропущенный — и сил на второй не хватит. Она была быстрее. Точнее. И бой с морпехами стоил Бозкурту того, чего он не мог позволить себе потерять: дыхания. Он дышал тяжело, через стиснутые зубы, и с каждым выдохом клинок замедлялся — на долю секунды, незаметно для любого, кроме противника, стоящего вплотную.

Хромцова заметила.

Второй обмен. Бозкурт — рубящий сверху, всей массой. Сабля Агриппины Ивановны, подставленная наискось, увела ятаган мимо. Ответ — горизонтально, в бедро. Клинок прорезал внешний слой чёрного бронескафа и остановился: внутренний — более плотный, старой ковки — выдержал. Но старик качнулся, — и вице-адмирал ударила снова, в то же место.

Второй раз броня не выдержала.

Лезвие прошло через сплав и коснулось тела. Бозкурт охнул — сквозь стиснутые зубы — и колено подломилось. Опустился, ятаган упёрся остриём в пол, удерживая равновесие. Посмотрел вверх — на женщину, стоявшую над ним с саблей.

Взгляд — без мольбы. Без ярости. Взгляд человека, прожившего достаточно, чтобы узнать конец, когда видит его.

Хромцова приставила клинок к его горлу. Голубое лезвие гудело в сантиметре от кожи, и жар плазмы заставлял белую бороду подрагивать.

— Адмирал-паша, — произнесла она. Без торжества. Без злорадства. — Вы мой пленник.

Бозкурт молчал. Секунду. Две. Потом — медленно, с достоинством, от которого даже Ермолов, стоявший в десяти шагах, непроизвольно выпрямился, — опустил оружие на пол.

— Принимаю, — сказал он. — Адмирал сдаётся адмиралу. Как положено.

Хромцова не убрала клинок. Повернулась к Забелину, стоявшему у стены с портативным передатчиком.

— Открытый канал. Все частоты.

Забелин настроил. Кивнул.

Агриппина Ивановна подняла визор и посмотрела в камеру — зная, что её увидят все: каждый османский адмирал, каждый капитан, каждый мичман на каждом из кораблей, сжимавших кольцо вокруг Василькова.

— Всем кораблям Османской империи, — голос прошёл через эфир, и на десятках мостиков люди замерли, потому что голос шёл с «Баязида» — с их флагмана. — Говорит вице-адмирал Хромцова, Российский Императорский флот. Адмирал-паша Бозкурт — мой пленник. «Султан Баязид» — под моим контролем. — Пауза — ровно столько, чтобы слова легли. — Требую немедленного прекращения боевых действий. Отвести все корабли от «Афины» и остальных русских вымпелов. Прекратить абордажи. Отозвать штурмовые группы. Отступить. Если хоть один корабль продолжит атаку — адмирал-паша ответит лично.

Клинок у горла Бозкурта мерцал в свете камеры. Старик стоял на одном колене, с кровью на бедре, — и не опустил взгляда. Смотрел в объектив — на каждого из своих людей — прямо, спокойно. Без приказа. Без мольбы. И каждый, кто видел этот взгляд, понимал: адмирал-паша принял.

Тишина в эфире. Пять секунд. Десять. На мостике «Барбарос Хайреддина» Рейс стоял неподвижно, и его пальцы, сжимавшие край тактического стола, побелели от давления. Ибрагим смотрел на него, ожидая приказа — любого: