Рукопашная вспыхнула по всему фронту. Два цвета плазмы — белый османских ятаганов и голубой русских штыков — скрестились в дыму и паре, и бой рассыпался на отдельные схватки, в которых решала не техника, а выносливость и готовность принимать удары.

Потери росли. Четверо русских — на полу. Один привалился к стене, зажимая прорезанный бок; из-под пальцев текло тёмное, густое. Бойцы охраны — рядом, в тех же позах, в том же свете, перешедшем в аварийное мерцание. Живые и мёртвые — вперемешку, объединённые общим запахом крови, гари и перегретой плазмы.

Тарасов прорвался по параллельному коридору и ударил во фланг — восемь морпехов смяли оставшихся защитников средней палубы за две минуты. Последний охранник — раненый, без шлема, с рассечённым лицом — отступал к переборке, отмахиваясь ятаганом, пока двое не прижали его щитами. Оружие выпало. Он посмотрел на них — и перестал сопротивляться…

Звуки этого боя — глухие хлопки гранат, приглушённый треск очередей, далёкий, но отчётливый звон клинков — поднимались по ярусам «Баязида», как вода, заполняющая трюм. На мостике Ясин Бозкурт слышал их приближение, и каждый звук, ставший громче предыдущего, означал: ярус сдан. Ещё один — потерян.

— Средняя палуба прорвана, — доложил Озтюрк. — Экипаж отходит. Потери тяжёлые.

— Сколько наших осталось?

— Пятнадцать — у эскалаторных площадок, на верхнем ярусе. Десять — здесь, у мостика.

Двадцать пять. Против двух сотен, которые видели, как эти же бойцы убивали их товарищей на палубах «Паллады», — и пришли за ответом. Но двадцать пять его охранников стоили вдвое большего числа обычных штурмовиков, потому что каждый был отобран лично, тренирован годами, закалён в десятках абордажей. И потому что дрались за своего адмирала.

— Озтюрк, — Бозкурт положил ладонь на плечо капитану. Тяжело, коротко. — Если я паду — командование флотом Рейсу.

Озтюрк посмотрел на него — и не ответил. Потому что ответ означал бы согласие с возможностью.

— Мы удержим, командующий.

Адмирал-паша встал за первой линией. Не за третьей, не в резерве. Так, чтобы его видели. Так, чтобы знали: старик — здесь.

А внизу Ермолов уже поднимался к верхнему ярусу, и здесь его встретили мины. Направленного действия, магнитные, прилепленные к ступеням эскалаторной шахты. Первая сработала под ногами переднего щитоносца — направленный импульс бросил его назад, и трое покатились вниз. Вторая — по второй группе. Крик. Лязг.

— Мины! Смотреть под ноги!

Ермолов сам увидел третью — по тусклому блику индикатора у стены — и выбил прикладом, отшвырнув вниз. Взрыв — далёкий, безвредный. Четвёртую нашёл Тарасов. Пятую — морпех, имени которого капитан не знал. Парень просто наступил на неё и остался лежать.

Через минное поле — наверх — и в огонь.

Пятнадцать бойцов охраны ждали за укреплением из нимидийских щитов — полукругом, перекрывая выход из шахты. Гранатомёты. За щитами — стрелки с винтовками, а за стрелками — резерв с ятаганами наготове, для ближнего боя, который здесь, в тесноте верхнего яруса, был неизбежен.

Ермолов увидел стволы, направленные вниз, — и за секунду до залпа:

— В стены! Прижаться!

Две гранаты прошли над головами и рванули на ступенях позади. Осколки прошли по шахте, как картечь. Кто-то вскрикнул — коротко, с обидой, как кричат от неожиданной, несправедливой боли.

— Ответный!

Три гранатомёта русских ответили — поверх укрепления, за заслоны. Взрывы разметали обломки — и в брешь ворвались морпехи. Охранники встретили их щитами — нимидийская сталь, способная выдержать прямое попадание винтовочного заряда, — и выстроились в линию, которая не гнулась и не ломалась. Морпехи наваливались — по двое, по трое на каждый щит, — а из-за спин щитоносцев стрелки били поверх кромки, в визоры, в открытые плечевые стыки. Выучка. Десятилетия абордажей вбили в этих людей рефлексы, которые работали даже тогда, когда всё уже было решено.

Тарасов обошёл по боковому проходу — нашёл щель между укреплением и переборкой, протиснулся с четырьмя бойцами, ударил в спину. Линия дрогнула. Морпехи с фронта навалились — и линия лопнула. Бой рассыпался на дюжину схваток — два на одного, три на одного, — каждая из которых была жестокой, грязной, без красоты: столкновение людей, решивших стоять, с людьми, решившими пройти.

Один из охранников — широкоплечий, с повреждённым визором, через трещину в котором виднелся тёмный глаз — дрался одновременно с двумя морпехами, удерживая одного щитом, другого — клинком. Кромка рассекла «ратнику» наплечник, прошла дальше, чиркнула по шлему — искры, скрежет, — и морпех отшатнулся. Второй воспользовался секундой и ударил штыком снизу, под мышку. Охранник согнулся, выронив щит, и третий морпех, подоспевший сбоку, добил ударом приклада.

Семь минут. Каждая из этих минут стоила обеим сторонам дороже, чем часовая перестрелка в открытом космосе. В тесноте, в дыму, при мерцании аварийных ламп люди резали, кололи, стреляли, бились прикладами, шлемами, кулаками. Охранники стояли. Каждый метр обходился в тела с обеих сторон.

Но русских было больше. И русские несли в каждом ударе то, чего нельзя ни натренировать, ни подавить: память о «Палладе». О товарищах, погибших под этими же клинками.

Ермолов пробился через последний заслон — через двоих, один из которых достал его ятаганом по рёбрам, прорезав внешний слой бронескафа до подкладки, а второй успел выстрелить в упор, и заряд оставил на грудной пластине вмятину, от которой перехватило дыхание, — и вышел в коридор, ведущий к мостику. Двадцать метров прямого пространства. В конце — дверь. Закрытая. Перед ней — последнее укрепление.

Десять бойцов. Всё, что осталось от тридцати. Каждый из них знал, что за спиной — мостик, а на мостике — адмирал-паша, и отступать некуда, и незачем, потому что смерть за командира — не наказание, а привилегия, которую они выбрали сами, давно, когда впервые надели чёрную броню.

И за укреплением — силуэт с клинком, горящим белым огнём.

Бозкурт.

Адмирал-паша стоял за нимидийскими щитами и смотрел на Ермолова — оценивающе, спокойно.

— Капитан, — произнёс он по-русски. С акцентом, от которого слова звучали тяжелее. — Передайте вашему адмиралу: я жду.

Ермолов не ответил. За него ответили тридцать морпехов, вышедших в коридор и занявших позиции.

— Штурм, — приказал капитан.

Тридцать бросились вперёд — навстречу десяти. Гранатомёты ударили с обеих сторон одновременно — встречные взрывы в замкнутом пространстве, от которых заложило уши даже через шлем. Осколки, искры — всё смешалось, и через это, не останавливаясь, шли люди.

Охрана приняла удар — телами, щитами, клинками. Десять против тридцати — и каждый из десяти стоил троих, потому что это были последние, лучшие, стоявшие рядом со своим адмиралом. Первые четверо русских,