атаковать, отступить, продолжить, — но Рейс молчал, потому что решение, которое он должен был принять, не имело правильного варианта. Продолжить — и адмирал-паша погибнет. Отступить — и всё, оплаченное кровью, окажется потерянным.

— Всем кораблям, — произнёс Рейс наконец, и голос его был ровным, как палубная сталь. — Прекратить боевые действия. Отвести от русских вымпелов. Абордажным группам — отход.

На тактических экранах десятков кораблей красные маркеры, двигавшиеся к русским вымпелам, — замедлились. Остановились. И — медленно, нехотя, как пальцы, разжимающие хватку, — начали отползать назад.

Тот же приказ, прошедший через те же частоты, добрался до разбитого терминала на мостике «Афины» — и Деревянко, державший гарнитуру у уха, обернулся ко мне с выражением, которого я у мичмана никогда не видел. Надежда. Осторожная, недоверчивая — но надежда.

Я переключил канал. Секунда статики — и на экране появилось лицо. Немолодое. Усталое. С тёмной полосой чужой крови на скуле и мерцанием клинка за плечом.

— Агриппина Ивановна, — сказал я, и голос мой дрогнул — впервые за время нашего знакомства я рад вас видеть больше, чем вы меня…

— Очень смешно, — хмыкнула она.

Я смотрел на неё — на женщину в «ратнике», с саблей у горла старика, на чужом мостике, среди дыма и тел, — и слова кончились. Впервые.

— Алаверды, — сказал я наконец.

Хромцова посмотрела на меня с экрана. И подмигнула.

Глава 10

Место действия: звездная система HD 35795, созвездие «Ориона».

Национальное название: «Новая Москва» — сектор Российской Империи.

Нынешний статус: спорная территория.

Точка пространства: орбита столичной планеты Новая Москва-3.

Дата: 19 августа 2215 года.

— Адмирал Рейс, — голос Хромцовой в эфире звучал так, будто она вела совещание в штабе, а не стояла на чужом мостике с саблей в руке. — Мои условия вы слышали. Жду ответа. Десять минут.

Я слушал это с мостика «Афины» — привалившись к подлокотнику кресла, в которое не садился несколько часов, потому что сесть означало расслабиться, а расслабиться означало осознать масштаб того, что произошло. По любой шкале — катастрофа. По единственной, которая имела значение, — мы дышали.

Деревянко соединил каналы, и я слышал переговоры в реальном времени. Впервые за этот день я имел возможность просто слушать — не отдавая приказов, не считая маркеры, не выбирая, кого послать на смерть, — и позволил себе оценить то, что слышал.

Агриппина Ивановна вела переговоры так же, как вела бой: без лишних слов, без зазоров, в которые собеседник мог бы вставить возражение. Каждая фраза — как плита в стену: точно, плотно, не сдвинешь.

— Ваши штурмовые группы на борту «Афины» и других русских кораблей, — продолжала она, — прекращают операции и возвращаются на свои суда. Немедленно. Не после обсуждения — сейчас. Далее: свободный выход из системы для всех моих и Василькова вымпелов, включая повреждённые. Включая форты Константинова Вала. Всё, что наше, — уходит с нами. В обмен — жизнь и свобода адмирала-паши Бозкурта. И «Султан Баязид» — целый, со всем, что на нём.

Голос Рейса — контролируемый, но с той натянутостью, которую я узнавал: человек, принимающий решения за другого, зная, что каждое может стоить чужой жизни:

— Вице-адмирал. Я отдал приказ о прекращении огня. Но абордажные группы уже на борту ваших кораблей. Отзыв требует времени.

— У вас пять минут, адмирал. Через пять минут каждый янычар, оставшийся на русском борту, будет считаться захватчиком и уничтожен. Без предупреждения. Передайте вашим капитанам так, чтобы поверили. После дайте коридор кораблям Василькова до меня…

— Что касается остальных условий, — Рейс после паузы, — я должен обсудить с коллегами. Мне нужен час.

— Тридцать минут.

— Сорок пять.

— Тридцать. — Голос вице-адмирала не изменился ни на полтона. — Через тридцать минут я жду ответа. Если не получу — начну принимать решения, которые вам не понравятся.

Рейс отключился.

Я переключился на внутренний канал:

— Кавторанг. Статус на «Афине».

Аристарх Петрович сверился с пультом:

— Янычары на нижней палубе. Два взвода. Прорезали обшивку, но дальше шлюза не прошли — Зотов со штурманом забаррикадировались. Стрельба прекратилась три минуты назад.

— Как получат приказ на отход — выпустить. Не стрелять по уходящим.

— Есть.

Через шесть с половиной минут — не через пять, но Агриппина Ивановна не стала придираться, и это было мудро — штурмовики начали покидать русские корабли. Десантные шаттлы отстыковывались от бортов, маленькие серые точки скользили обратно к своим. Стыковочные рукава втягивались, магнитные захваты отпускались, и корабли, ещё минуту назад спелёнутые чужим железом, оставались одни — избитые, продырявленные, но свои.

На «Афине» мы слышали, как затихает лязг чужих ботинок. Потом — тишина, тяжёлая и звенящая, какая бывает только после боя. Потом — голос Зотова по внутренней связи, хриплый, удивлённый:

— Ушли. Господин контр-адмирал. Они действительно ушли.

— Знаю. Не расслабляться.

Фразу «мы всё ещё в окружении вражеского флота» я опустил. Люди и так видели экраны.

— Пападакис, — вызвал я.

— Слышу, — голос Айка, измождённый, но с тенью привычной интонации: жив. — Янычары свалили. «2525» — свободен.

— Можешь двигаться?

— Маршевые — на сорок процентов. Дойду. Куда?

— К Хромцовой. Все — к Хромцовой. Кто на ходу — своим ходом. Кто нет — на буксире.

Приказ ушёл, и караван пополз. «Афина» развернулась и дала ход — медленно, с натугой, с тем глубоким стоном корпуса, который означал: цел, но еле-еле, и лучше не спрашивай, надолго ли. Палуба под ногами вздрагивала мелко и часто — так бьётся пульс у человека, который встал, хотя не должен был вставать. «2525-й» — следом, с «Рафаилом» Сомова на буксире: маршевые мертвы, но держится. «Дерпт» Краснова тянулся за «Афиной». «Гангут» с «Норд Адлером» — неподвижные, тяжёлые, связанные аварийными тросами, — волоклись замыкающими, и скорость каравана упала до величины, которую стыдно было бы назвать вслух.

Мы ползли. Караван растянулся на полсотни километров, и замыкающие тянулись, как якоря. Белозёров передал по связи: «Тащите, тащите. Мне торопиться некуда. Из меня и так уже половину вытащили». Мрачный юмор — из тех, что появляется, когда плакать невозможно, а молчать невыносимо. Мещеряков с «Норд Адлера» промолчал, но я видел на экране, как его единственная работающая башня медленно вращается, отслеживая ближайший османский крейсер. Человек на корабле без хода, без щитов, на буксире — и всё равно целится.

По обе стороны каравана, сверху и снизу, шла армада — не атакуя, не уходя, обтекая нас, как течение обтекает камень. Дистанция — пять-шесть тысяч. Орудия развёрнуты в нашу сторону. Каждый ствол — напоминание: мы живы не потому, что сильны, а потому, что на чужом мостике женщина держит клинок у чужого