лекции о неподконтрольности — ты меня плохо знаешь, Васильков.

Я поднял руки — жест капитуляции:

— Снимаю возражение. Зафиксировал в протокол.

— Хватит о роботах. — Она тряхнула головой, и в движении было то же «если вернёмся», которое секунду назад относилось к Алексу, а теперь — ко всем нам. — Вопрос — сможем ли мы вообще покинуть эту чёртову систему. Мы в кольце. Нас — горстка, большая часть на буксире. Судов-генераторов нет. До «врат» — ещё нужно доползти.

— Если нам позволят, — закончил я.

— Вот именно. Кстати, Александр Иванович, — она повернулась ко мне целиком, и я понял, что этот вопрос она держала с первой секунды нашей встречи, — каким образом ты вообще здесь очутился?

Хромцова требует отчёта раньше, чем благодарит. Профессиональная деформация, возведённая в ранг добродетели.

— Ты же был в «Смоленске», — продолжила она, загибая пальцы. — Сдерживал своего дружка — Суровцева. Потом должен был отойти и прыгнуть обратно в «Сураж» — к императору. Столица ставки оголена. Ты должен был её прикрывать. Это был план.

— Был.

— И?

— Первая фаза и шла по плану. Суровцев убедился, что «Смоленск» ему не по зубам. А я в конце нашей встречи убедился, что у Валериана нет интария для прыжка. Стационарными «вратами» — это дополнительное время. На два ближайших дня наш император в полной безопасности.

— И ты решил…

— Прыгнуть не в «Сураж», а в соседнюю «Калугу». Оттуда — стационарными «вратами» в «Новую Москву». Тянул за собой форты на буксирах, как вошёл — разбрасывал РЭБ-зонды. Видел по сканерам дальнего обнаружения, как османы громят вашу дивизию. Считал вымпелы, которые гаснут. Успел, как видите, в последний момент.

— Мог бы не успеть.

— Мог бы. Но не успеть в «Сураж», где нет угрозы, — бессмысленно. А не успеть сюда, где гибнут свои, — преступно. Между бессмысленным и преступным я выбрал третье.

— Это нарушение приказа, — подсказала Хромцова.

— Так точно. Нарушение приказа с отягчающими обстоятельствами: спасение начальства. Трибунал оценит.

— Не юродствуй.

Агриппина Ивановна помолчала. Пять секунд. Десять. Я готовился к разносу — привычному, заслуженному, из тех, после которых орлы на погонах тускнеют. Но разноса не последовало. Вместо него — пауза, в которой вице-адмирал не знала, что сказать. Не потому что не находила слов — потому что слова, которые она хотела произнести, не вмещались в привычный регистр командира, отчитывающего подчинённого.

— Ты невозможный человек, Васильков, — проговорила она наконец. Тихо. — Ты постоянно нарушаешь правила. И постоянно оказываешься прав. Это невыносимо. И я… рада. Рада, что ты прилетел. Потому что иначе этого разговора не было бы.

Она отвернулась — быстро, коротко, — и я сделал вид, что не заметил, как она провела ладонью по лицу. Агриппина Ивановна Хромцова не плакала. Разумеется, не плакала. Это пыль. На чужом корабле — всегда много пыли.

Я не стал ничего говорить. Есть моменты, которые нужно не заполнять, а отпустить. Вместо этого повернулся к дальнему углу мостика — туда, где у переборки, в командирском кресле с потёртыми подлокотниками, сидел человек в синем кителе. Уже без брони, без оружия, с перевязкой на бедре. Это был Ясин Бозкурт. Рядом — капитан с «Паллады» с двумя морпехами, не спускающими с османа глаз.

Старик сидел прямо — спина не касалась спинки, руки на коленях. Выглядел так, будто ожидал аудиенции, а не конвоирования.

— Поговорим с ним? — предложил я.

Хромцова пожала плечами — жестом «твоя затея». Мы подошли.

Бозкурт поднял голову. Взгляд — по мне, по Хромцовой, обратно. В тёмных глазах под тяжёлыми веками мелькнуло мрачное любопытство.

— Контр-адмирал. Лично. Наконец-то.

— Адмирал-паша. Обстоятельства нашего знакомства далеки от идеальных, но выбирать не приходится.

— Обстоятельства редко бывают идеальными. — Он чуть подвинулся — жест гостеприимства, абсурдный для пленника, но произведённый с такой естественностью, что я едва не сел рядом. — Чем обязан?

— Ваши адмиралы сейчас совещаются, — сказал я прямо. — Как вы знаете, Агриппина Ивановна предложила обмен: вы — свободны, «Баязид» — возвращается, мы — уходим. Как думаете, согласятся?

Бозкурт помолчал. Пальцы правой руки — широкие, медленно постукивали по колену.

— Рейс — прагматик. Гелен — осторожен. Сахи-Давуд — горяч. Двое из трёх понимают, что мёртвый командующий — худший исход для их карьеры и их голов. Селим не простит. Да, контр-адмирал, полагаю, они согласятся.

Он замолчал — и я ждал, потому что видел: старик не закончил. Что-то ещё лежало на дне, и пальцы, постукивавшие по колену, выстукивали ритм мысли, которую он решал — произносить или нет.

— Вы хорошо дрались, — сказал он наконец. Без комплимента в голосе — с интонацией мастера, оценивающего чужую работу. — Тросы. Разворот. Это было… изобретательно. Дерьяоглу, когда понял, что стволы повернулись внутрь, не стал уходить. Остался, дрался. Он был хороший солдат.

Последние два слова он произнёс тише, и я услышал в них не пафос — усталость. Усталость человека, пережившего слишком многих из тех, кого называл хорошими солдатами.

— Я видел, как он дрался, — ответил я. — «Мескени-гази» не отступил. Это стоило мне тарана и двух заходов. Ваш адмирал заслуживал лучшей смерти.

— Нет такой вещи, как лучшая смерть, контр-адмирал. Есть смерть, которую выбирают, и смерть, которая выбирает тебя. Дерьяоглу выбрал свою. — Бозкурт помолчал. — А вот ваш фокус с крепостью — одноразовый. Вы это понимали, когда отдавали приказ?

— Понимал.

— И всё равно отдали.

— У меня не было второго варианта.

— Был. Капитуляция. — Он поднял руку, останавливая моё возражение. — Я не говорю, что вы должны были. Я говорю, что вариант существовал. И вы его отвергли. Не из расчёта — из характера. Это и отличает хорошего командира от расчётливого. Расчётливый считает варианты. Хороший — знает, какие из них невозможны.

Я слушал старика, и странное чувство поднималось в груди: уважение к человеку, который несколько часов назад пытался меня уничтожить, — и который сейчас, в кресле пленника, говорил о моём бое с той точностью, которой я не мог бы добиться от собственных офицеров.

— Более того, — продолжил Ясин Бозкурт, и голос его стал деловитее, — я готов облегчить процесс переговоров. Останусь у вас в качестве заложника. До момента, когда ваши корабли покинут систему. Гарантией безопасности будет ваше слово.

Он смотрел на меня. На меня — не на Хромцову. И в этом скупом, точном взгляде я прочитал: он доверял мне. Не ей.

Агриппина Ивановна тоже это прочитала.

— Вы и так заложник, адмирал-паша, — голос вице-адмирала стал на полтона ниже, жёстче, и воздух между ними сгустился. — Так что ваше великодушное предложение ничего не стоит. Не нужно делать вид, что дарите то, что у вас уже забрали.

Бозкурт