— Справедливо, ханым. Дарить нечего. Но принять слово — можно.

Мы отошли. Я — с ощущением, что наблюдал поединок, в котором каждый нанёс по удару и оба попали.

— Он вам не доверяет, — сказал я тихо.

— Знаю. И правильно. — Она бросила взгляд на хронометр у переборки: из тридцати минут, которые она дала Рейсу, оставалось меньше десяти. — Вопрос не в доверии. Вопрос — согласятся ли.

— Если бы собирались добивать — не стали бы разговаривать. Не выпустили бы мои корабли, не позволили бы соединиться. Это признаки торга, не войны.

— Или ловушки.

— Ловушки ставят на добычу, которую хотят взять живой. А нас легче убить. Следовательно — торгуют.

— Иногда, Васильков, ты рассуждаешь как взрослый.

— Стараюсь.

Хронометр отсчитывал секунды, и с каждой из них медовый свет чужого мостика казался мне всё менее уютным. Мы молчали — не потому что нечего было сказать, а потому что всё уже было сказано, и оставалось только ждать. Капитан Забелин стоял у пульта связи, Ермолов — у кресла Бозкурта, «морпехи» — у входов. Каждый на своём месте. Каждый — в той единственной позе, которая остаётся людям, когда от них больше ничего не зависит.

И тогда на тактическом столе мигнул индикатор вызова.

— Входящий, — Забелин повернулся к нам. — Флагман Рейса. Конференц-режим: все три дивизионных адмирала одновременно.

Хромцова выпрямилась. Я — тоже. Ответ. Тридцать минут истекли.

Три проекции возникли над столом. Рейс — в центре. Гелен — справа. Сахи-Давуд — слева. Три лица, от которых зависело, закончится ли этот день мирно или кровью. Я всматривался, ища признаки — согласие, отказ, колебание, — и не находил. Лица были закрыты наглухо.

— Вице-адмирал Хромцова. Контр-адмирал Васильков, — за всех говорил Рейс. — Мы обсудили ваши условия.

Я ждал «мы принимаем» или «мы готовы к компромиссу» — любой формулировки, в которой было бы слово «да». Любой.

— Османская Империя, — продолжил Рейс, и голос стал другим — жёстче, суше, с металлическим призвуком, которого не было минуту назад, — не ведёт переговоров с неверными. Ваши условия отклонены. Все до единого.

Мир остановился.

И в эту остановившуюся секунду мозг, приученный за последние часы считать быстрее, чем чувствовать, — считал. «Афина» — три ствола среднего калибра, форштевень покорёжен, силовые на пределе. «2525-й» — сорок процентов маршевых. «Гангут» и «Норд Адлер» — на буксире, не боеспособны. Батареи — те, что уцелели, без поля обречены на несколько минут боя. На эскадру Хромцовой и Пегова смотреть было также больно, как на свою. Против восьмидесяти с лишним вымпелов противника с полным боекомплектом. Даже если собрать всё, что может стрелять, и выстроить в линию — этого хватит на четверть часа боя, после чего от нас останутся тусклые маркеры на чужих экранах. Прорыв к «вратам» — невозможен: караван не наберёт скорости, замыкающие на буксире станут якорями. Бросить их — значит бросить экипажи. Не бросить — значит умереть вместе. Да и окружили нас к этому моменту полностью…

Эти факты уложились в долю секунды, и результат был один: невозможно. Ни сражаться, ни бежать. Полчаса назад Рейс отдал приказ о прекращении огня, выпустил мои корабли, позволил нам соединиться. Действия торговца, не воина. А сейчас — «не ведёт переговоров»? Что-то изменилось между «тогда» и «сейчас». Что-то сломалось — или кто-то сломал.

И в ту же секунду, когда эта мысль ещё формировалась, я уже знал кто. Знал — нутром, позвоночником, тем чутьём, которое за последний год научило меня распознавать почерк одного конкретного человека в любом событии, слишком аккуратном, чтобы быть случайным.

— Как же жизнь вашего командующего? — Хромцова первой подала голос. — Адмирал-паша Бозкурт — мой пленник. Я же ясно сказала, что произойдёт, если…

— Адмирал Османской Империи, — Рейс перебил, и это было неслыханно: не перебивают человека, держащего клинок у горла твоего командира, — обесчестивший себя пленением, нам не интересен.

За моей спиной — скрип, удар. Бозкурт вскочил из кресла, оттолкнув охранника, и стоял в трёх шагах от экрана — прямой, с побелевшим лицом, с глазами, в которых горело то, что не имело отношения к плазме.

— Рейс — собака! — голос старика прорезал рубку. — Что ты несёшь⁈

Дивизионный адмирал не ответил. Смотрел чуть правее камеры — туда, где за пределами проекции находился кто-то, чьё присутствие объясняло всё.

И тут на экране открылось четвёртое окно.

Ухоженная борода и белые волосы. Приветливые глаза, под которыми работал совсем другой механизм. Улыбка — та, от которой у знающих людей сводило челюсть.

— Агриппина Ивановна, — Птолемей Граус с интонацией хозяина, приветствующего гостей на собственном приёме. — Александр Иванович. Какая приятная встреча. Полностью поддерживаю позицию моих уважаемых союзников. Переговоры — для дипломатов. А мы с вами, как мне кажется, уже миновали эту стадию.

Хромцова хлопнула себя ладонью по лбу — жест запоздалого, болезненного прозрения.

— «Агамемнон», — выдохнула она. — Твой флагман…

Мы оба машинально взглянули на карту. Маркер: линкор «Агамемнон» с четырьмя крейсерами, в данный момент приближающийся к османским кораблям. В общем, пока мы дрались — он тихо, незаметно прикрываясь геоидом планеты, подошёл к столице. А когда Хромцова бросила все корабли в сражение, защищалась в «каре», а после проводила атаку на «Баязид», капитан «Агамемнона» воспользовался неразберихой. Подошёл к планете. Забрал Грауса с поверхности. И сейчас направлялся к османам.

Вот он наш первый министр. Терпеливый, расчётливый, видящий на три хода вперёд — он ждал именно этого момента и просчитал его.

По лицу вице-адмирала Хромцовой я видел: она поняла то же самое. Первый министр, запертый со своими немногочисленными защитниками внизу на планете в полуразрушенном здании Адмиралтейства буквально на несколько часов оставленный без внимания. Одна маленькая оплошность из-за которой они с адмиралом Пеговым, кстати, чуть друг друга не поубивали, обернулась сейчас катастрофой.

Как этом человеку, я о Птолемее, постоянно удаётся выходить сухим из воды? Как после того, как Бозкурт раскрыл его истинные намерения и разочаровался в своём новом союзнике, первому министру снова повезло найти нужные слова и переубедить(а я по-прежнему считал, как и командующий Южного космофлота османов, что его дивизионные адмиралы готовы были к диалогу), османских военачальников⁈

Но, надо было что-то делать. Переубедить османов.

— Вы обманули их, — мой голос, и в нём не было иронии, не было маски — только факт, голый, как клинок без ножен. — Договор с Портой не ратифицирован. Провинции, обещанные султану, — «Таврида», «Екатеринославская», «Бессарабия», «Новый Кавказ» — ни один Сенат, ни один Государственный Совет Империи на это не пойдёт. Даже ваш карманный совет. Вы это