Гришка почуял жар и захлопнул ладошку, а когда снова открыл – в ней уж и не было ничего.

Гришка подумал – сон, и ущипнул себя за руку, но почувствовал боль…

Значитца, не привиделось! Не иначе летнее солнцестояние миновало и купальская ночь с обморочными видениями пожаловала…

Гришка перекрестился, стянул рубаху, спустился к берегу и ухнул в реку. Охолонуться…

С тех пор каждый божий день Гришка сбегал в лес за ягодой и грибами, часами молился, внимательно осматривал тропки и пригорки, бестолково крутил в руках бумажку с координатами, переписанными им в ночь перед перемещением.

Гуруна норовила увязаться за Гришкой, но он дичился и бродил по лесу один. Лишь Таму с собою брал. Старал- ся не выпускать собаку из виду, потому как она взяла за привычку то и дело удирать от него в чащу. Вот и в этот раз, как только Гришка причалил к покрытому болотными кочками берегу, Тама выпрыгнула из обласка, мелькнув хвостом-калачиком, скрылась в шелестящих зарослях осоки.

Этот безлюдный остров Гришка считал своим. Чувствовал себя здесь полноправным хозяином…

Курлыкающий лягушками берег перетекал в заливной луг. Если обойти его кругом и перелезть через пару завалов – выберешься к прошитому солнечными паутинами кедровнику, уляжешься на пружинящую под ногами прелую хвою, избавишься от кусачих слепней и нестерпимо жужжащей мошкары, вздремнёшь. Полный сил взберёшься на покрытый соснами и берёзами высокий берег. По усыпанной шишками тропе спустишься к богатому рыбой озерцу, привязанному узкой протокой к Колте – здешней большой реке. Сунешь руку в прогретую, рыжеватую воду. Скинешь одежду и примешься рассекать озерцо вдоль и поперёк, лупить воду руками до тех пор, пока плечи не нальются приятной свинцовой тяжестью. Потом перевернёшься на спину и, подставив солнцу белёсые подмышки, застынешь на месте, вздраги- вая от небрежного касания скользкой рыбы, жмурясь, точно кот, отдуваясь от щекочущих нос тарахтящих стрекоз.

Натянув рубаху на мокрую спину, заберёшься в подлесок, распугаешь трясогузок, в мшистом белёсом кружеве углядишь красные шапки мухоморов, а возле них обязательно отыщешь пару жирных боровиков. Наколешь их на прут, поджаришь над костерком, втянешь носом маслянистый аромат грибной жарёхи, подкрепишься, отправишься к журчаще- му под камнем ручью, хлебнёшь студёной водицы. Приме- тишь горячий малиновый куст, обнимешь его руками, примешься стягивать губами налитые мёдом ягоды. Глядишь, и Тама вернётся, неожиданно вскочит на плечи, лизнёт прохладным языком побуревшую от солнца шею…

Но сегодня Гришке не спалось и не плавалось. Илья-пророк повернул лето вспять, лес дохнул ночной прохладой. Вместо резвых белок по веткам кедровника скакал звёздный ворон, пронзительным граем перебивал и без того робкий птичий щебет. В груди у Гришки тревожно поднывало. Нет-нет да и трещали в кустах сухие ветки… Будто кто-то бродил неподалёку, отгонял приятный послеобеденный морок. Гришка окликнул Таму, та не отозвалась. Чуйка привела его к малиннику. Гришка охнул…

Повсюду были следы медвежьего пиршества. Сломанные ветки, раздавленные кусты…

Присвистнув, Гришка снова окликнул Таму. Она не откликнулась, не выпрыгнула из папоротниковых зарослей, не принялась виться под ногами…

Гришка обогнул малинник и, в надежде встретить собаку у берега, рванул к обласку, но зацепился плечом за стоящий на отшибе малиновый куст. Колючая ветка с размаху хлестнула его по лицу, осыпавшиеся ягоды покатились под ноги. Волосы на загривке встали дыбом. Где-то совсем близко он услышал хриплое прерывистое дыхание и обернулся…

Из-за куста выплыла усиженная гнусом медвежья морда с закушенным от сладкого блаженства языком.

Та самая – жёлто-рыжая…

Приметив Гришку, зверь разогнулся, тряхнув лоснящейся от слюны и жирного пота шерстью, встал на задние лапы. Подмяв под себя куст, точно сухой осиновый лист, навис над Гришкой каменной глыбой, оскалил желтоватые клыки.

Гришка вынул из-за пояса нож и осторожно шагнул назад, впился взглядом в застывшие от звериной ярости глаза.

Где-то я уже видел такие…

Перед ним мелькнуло отцовское лицо, трезвое, землисто-серое, с рыхлым в бурую прожилку носом и раздувающимися от злости ноздрями. Отец замахнулся и со словами: «Не смотри в глаза! В пол гляди… гляди в пол, строптивец!» – ожёг Гришку кручёной плёткой.

Видение исчезло, Гришка снова увидел перед собой огромного зверя. Проснулась в нём горячая, пульсирующая боль. Она колотилась в груди, в лохмотья раздирала лёгкие. Гришке показалось, будто зверь усмехается.

Ждёт, когда я подставлю ему слабую, беззащитную спину. Ну уж нет! – Он прикинул, куда придётся удар.

Нож размером в две пяди. Достанет…

– Ангай, зверюга! – прохрипел Гришка как можно твёрже. – Убью ведь!

Медведь замер…

– Здесь я – хозяин! Слышишь меня? Остров мой. И я здесь хозяин! А ты незваный гость. Пожалей себя. Уходи, слышишь?

Время застыло, точно наваристый студень. Страха не было. Гришку вдруг осенило, что он всю жизнь не отца боялся, а той боли, которую причинял ему отец. А теперь эта ссохшаяся и застаревшая боль отвалилась, как выжженная бородавка, потому и не страшно…

– Уходи… – попросил Гришка ласково, а сам вскинул руку – приготовился ударить под левую лопатку, в самое сердце…

Токмо бы поспеть увернуться, не то заломает!

Зверь раззявил алую клыкастую пасть, занёс над башкой когтистую лапу, с хриплым рыком подался вперёд…

Гришка бросился в его объятия и встретил хрустким ударом, выпустил рукоятку ножа, кувырнулся через плечо, заслышав безысходный звериный вой, обернулся… Заметил, как медведь мотнул отяжелевшей башкой и снова ринулся к нему. Гришка рывком метнулся под куст малины, но не рассчитал и с размаху треснулся затылком о что-то твёрдое…

Очнувшись, почувствовал на своём лице горячее дыхание…

Неужто он? – Туман в Гришкиных глазах развеялся.

– Тама!

Поскуливая, собака старательно вылизывала Гришкин нос. Он хотел было коснуться рукой гудящего затылка, но понял, что придавлен к земле чем-то тяжёлым. Оторвав голову от земли, Гришка глянул перед собой. На груди лежала окаменевшая медвежья башка и смотрела на него холодными оплывшими глазами.

Гришка попробовал высвободить руки, одну за другой. Было нелегко, но всё же вышло. Прилично вспотев, он выбрался из-под остывающей медвежьей туши и огляделся. В малиннике кроме Тамы никого не было.

На миг ему почудилось, что на траве лежит человек, а не медведь – …Гришку замутило…

Что же энто получается? Я его убил… Своими руками?

Гришка оглядел ладони. На правой была кровь. Внутри всё перевернулось, накатили жгучие слёзы. Гришка с тоской глянул на убиенного.

Медведь… кто же ещё?

Спустившись к роднику, он окунул лицо в обжигающую холодом воду, сглотнул кислую горечь, глянул на своё кривое отражение. Лоскут разодранной на плече рубахи лёг на зыбкую гладь, отяжелел, окрасил воду алым.

Медвежья кровь!

Стянув рубаху, Гришка оглядел правое плечо. Заметил оставленные зверем кровавые отметины.

И моя