Промыв рану водой, Гришка разорвал рубаху, с трудом перетянув плечо тугой повязкой, свистнул Таму и отправился к обласку…

Возвратившись к чуму, он застал Косыра и Зубрека за дружеской беседой. Разгоняя гнус дымом из тонких длинных трубок, они потягивали можжевеловую брагу и над чем-то тихо посмеивались.

Гуруна сидела неподалёку, напевая себе под нос, сшивала кáмусы[68] мехом наружу. Завидев на Гришке окровавленную повязку, она вскрикнула и бросилась на помощь. Тот отвёл руки девчонки в сторону и сел на траву:

– Царапина… пустяшное дело… медведь саданул. А я его ножом, чтоб неповадно было…

– Медведь? – Зубрек отставил крынку с брагой в сторону. – Ты его оуби?[69]

– А то ж! Умелая рука бьёт наверняка… – Гришка старался не смотреть в глаза Косыру. – Не то бы он – меня… Надо бы забрать трофей, одному мне не сдюжить. Там, на острове…

Зубрек что-то негромко сказал шаману. Тот спал с лица.

Видать, за меня испугался.

Гуруна принялась теребить косу и причитать…

Гришка никак не мог понять, чего они такую панику развели, ведь всё обошлось. Но когда все дружно выгрузились на островке, он наконец сообразил, что не из-за его, Гришкиной, шкуры Косыр так убивался.

Обступив тело убитого медведя, все трое опустились на колени и принялись кланяться да голосить, будто на похоронах. После молча погрузили медвежью тушу в лодку. Возвращаясь к чуму, Косыр и Зубрек бережно несли добычу и по очереди выкрикивали скрипучее «Кы-ы-ык!» – точно спектакль по ролям разыгрывали.

Косыр срезал у медведя правую переднюю лапу и, что-то бормоча, закинул её в чум. Лапа упала когтями вверх. Зубрек запалил чагу и пихтовые ветки, окурив ими чум, пустился в пляс. Косыр и Гуруна присоединились к нему. Басурманская троица кружила по задымлённому чуму, извиваясь в диком бесовском танце.

Гришка перекрестился и хотел выскочить наружу, но Зубрек его остановил. Протянув Гришке обрубок, заставил подбросить лапу вверх…

Та упала когтями вниз.

Косыр гневно рявкнул, поднял лапу и подкинул её сам. Лапа легла когтями вверх. Он поднял её, хрипло выпалил:

– Нарг! – и кинул ещё раз.

Лапа снова упала когтями вверх. Шаман рухнул на колени и сделался бледнее берестяной подстилки:

– Нарг, ийя! [70]– простонал он и, закрыв лицо руками, заплакал.

Чуть погодя Косыр выбрался наружу, неторопливо разложил поверх медвежьей туши несколько палочек, а потом сломал их щелчком – одну за одной, точно застёжки расстегнул. Затем, извиняясь и что-то приговаривая, словно предлагая уставшему с дороги гостю скинуть тяжёлую шубу, ножом снял с топтыгина шкуру.

Зубрек всё это время изображал ворона и громко «кыыкал».

Гришка отвернулся. В «раздетом» медведе ему снова померещился человек…

Шаман осторожно, не повредив ни одной косточки, разделал тушу. Голову и лапы оставил нетронутыми. Их внес- ли в чум и уложили на священное место. Грустно опираю- щуюся на передние лапы медвежью башку покрыли тяжёлой шкурой.

Косыр торжественно поклонился, прикрыв опустевшие звериные глазницы серебряными кругляками, смастерил крошечный лук и стрелы, придвинул подарок к медвежьей морде. Расставив перед чучелом угощение, шаман что-то запел. Зубрек присоединился к нему.

Глядя в растерянное лицо Гришки, Гуруна шепнула, о чём пел Косыр: «Мальчик мой! Не гневайся на меня, это не я убил тебя, а стрела воткнулась в тебя, а перья орла направили её. Это орёл убил тебя, его орлиная стрела спустила тебя с неба…»

Слова шамана показались Гришке бестолковщиной.

При чём тут орёл и его стрелы, ежели энто сделал я, и к тому же ножом? – Но возразить Гришка не мог, густо закашлялся от чада подпалённых пихтовых веток…

После бесовского обряда устроили поминки, но медвежье мясо есть не стали. Мужчины скормили его огню. Кости, все до одной, сложили в берестяной ящик и унесли в лес, к увешанному тряпицами кедру. Медвежью голову так и оставили в чуме…

Гуруна взглянула в сумеречное пурпурное небо и, покачав головой, пробормотала:

– Инндль амыркыйя тапчель тотта…[71]

Гришке показалось, что девчонка сетует на него, и он спросил Гуруну:

– Разве я сделал что-то страшное? Ведь он сам на меня бросился…

– Ты греха не имам… [72]– ответила Гуруна и спряталась в чуме.

Гришка пошёл за ней… Плечо горело и ныло, точно к нему приложили тлеющую головёшку. Он чувствовал, как медвежья кровь растекается по его жилам, отравляет нутро дикой звериной яростью. С глухим хрипом Гришка сорвал с себя прилипшую повязку…

Гуруна уселась у огня на женской, левой от входа половине, указала Гришке на подстилку. Дождалась, когда он сядет, зачерпнула в глиняную миску воды, коснулась невесомой ладошкой горящего Гришкиного плеча, принялась смывать конопляной куделью запекшуюся кровь и рассказывать историю.

«Давным-давно, когда в Кассыль-кы[73] воды было вдвое боль- ше, чем сейчас, жили в этих славных краях два древних рода: Кассыль-пелак – род Кедровки и Лымпыль-пелак – род Орла, до сорока семей в каждом. Как-то раз в Кедровом роду появились на свет два брата: старший Мадур и младший Косыр.

Род Кедровки всегда славился ловкими охотниками-богатырями. Самым удачливым из них слыл Мадур, избранный тогда главою рода. Сказывали, что зверь сам шёл в руки к Мадуру, ему даже стрелять не приходилось. А всё потому, что женился он на лесной девке – хозяйке всех зверей и даже сына от неё нажил, крепкого малыша по имени Нарг с яркими, как медь, волосами».

– Ну и горазда же ты на выдумки! – перебил Гришка Гуруну. – Разве ж может человек жениться на лешачке?

Сердито фыркнув, Гуруна прикрыла Гришке рот ладошкой, а потом достала из подвешенного к поясу мешочка обвязанную кожей плошку и, втирая в рану вонючую обжигающую мазь, продолжила свой сказ.

«Как-то раз в месяц тринадцатой луны влюблённый Мадур наперекор запретам лешачки заглянул к ней в неурочный час перед наступлением ночи да застал её за туалетом[74]. Распустила красавица огненно-рыжую косу, чешет её гребнем. Как одну половину золотым гребнем чесанёт – белки, точно вши, сыплются, чесанёт другую – соболя валятся. А сама меж делом берёзовую люльку с сыном покачивает.

Заметила лешачка, что Мадур за ней подглядывает, притопнула сердито, обернулась белоснежной белкой с золотой лентой, да и – юрк в оконце. Наказала мужа за ослушание, сбежала, оставив в люльке спящего сына. Больше Мадур её не видывал…

Но с тех самых пор затаила лешачка обиду. Отвернулась от Мадура охотничья удача, да не от него одного, а от всего рода Кедровки, и наступил в этих краях лютый голод. Вот и пришли к Косыру люди.

Косыр на ту пору только-только