небо и почему-то припомнил деда. Его чудные рассказы о лиственничной древесине…

Не раз дед говаривал, что порода у этого дерева особая – иной раз с десяток гвоздей погнёшь, да ни один не вобьёшь. Но зато влаголюбивая. Коли в воду кинуть – не сгниёт, в камень обратится. А ежели на солнышке подсушить – треснет да взволнуется…

Так и человек… Кажный со своею породою. Одному Богом дадена терпеливая – для дождей и хмарей приспособленная, энтому на припёке невмоготу. А другому – разнеженная, чуть приморосит, того и гляди – сгниёт…

Вот и осенило Гришку тогда, что его душевную муть-дурноту пора на чистую воду выводить.

То бишь поближе к христовым перебираться. Ежели не в своём времени, так хоть в своём племени! А то того и гляди Косыр мою дурную голову напрочь зашаманит, себя не признáю…

Решил, и на душе просветлело. Вроде как чуйка проснулась. Зашептала… Словно клубочек путеводный подкинула да ниточку алую в ладонь вложила. Побежали за этой ниточкой мысли добрые, точно матушка в дальний путь крестом осенила.

В день отъезда собрал Гришка свои скромные пожитки, не глядя в глаза Косыру, прыгнул в лодку и, весело присвистнув, зазвал к себе Таму…

По течению остроносый обласок шёл ловко, лишь вёслами орудуй!

Впереди неспешную воду Кассыль-кы вспенивала тяжёлая лодка Зубрека. Гуруна любопытно стреляла в Гришкину сторону водянистыми глазками, то и дело сверкала жемчужинами зубов. Позади уверенно рассекал мутную гладь обласок Косыра. Не оборачиваясь, Гришка чувствовал, как шаман сверлит его спину настойчивым взглядом… Но как выбрались на белёсые воды большой реки, отпустило – Косыр принялся с удвоенной силой налегать на вёсла и тревожно озираться по сторонам.

Плыли несколько дней. Петляли вдоль берега, чудом обходили пороги и водяные воронки. Чтобы перевести дух, передохнуть от гнуса и переждать влажную полуденную жару, устраивали привал. А потом снова гребли – до самых сумерек. Ночью прятались от чужого глаза и непогоды под перевёрнутыми обласками. На стоянку уходили вглубь песчано-илистого берега, укрывшись в тени деревьев, разводили костёр, кухарили… Зубрек хриплым голосом травил байки. Гуруна прижималась к нему плечом и тихо хихикала. Косыр ухмылялся да помалкивал. Гришка жмурился от дыма и смотрел на звёзды…

В первый же день под перекладиной своей лодки Гришка приметил того самого деревянного идола, которого в первый день под лиственницей нашёл.

Не иначе Косыр припрятал!

Выбрасывать куклу не стал, ни к чему старика обижать. Усмехнувшись, забрался под обласок, обнял болвана и сладко заснул. В дороге спалось на удивление крепко. К исходу пятого дня забрали левее, минуя прибрежные буреломы, вынырнули к беспокойному руслу темноводной реки. Она то и дело петляла и извивалась, делилась на стáрицы, огибала бесконечные островки.

К берегу старались не жаться, потому как с обеих сторон на глаза попадались людские жилища. То вынырнет из зарослей поросшая мхом крыша землянки, то мелькнёт у пологого берега похожая на чум, крытая кошмой ю́рта [81]– Гришка такие в Нижнем возле Солдатской слободы не раз видел… Пару раз глаз порадовали заплаты полей, колосящиеся просяны́ми[82] метёлками.

На шестой день, обогнув вытянутый вдоль каменистого берега зелёный остров, забрались в узкую протоку и уткнулись в перешеек.

По правую руку вдоль пойменного берега раскинулось юрточное поселение. Возле усыпавших берег войлочных шатров настороженно брехали собаки, мирно паслись овцы, с ноги на ногу переминались статные мохноногие кони, гомонила голопузая ребятня. За перешейком рыбаки расставляли снасти. Смуглые бабы, одетые в самотканые, перетянутые узорчатыми безрукавками платья и остроконечные ки́ки[83], возились у продолговатого амбара. Две луноликие девицы стояли прямо у воды, беспокойно теребя стянутые белыми платками угольно-синие косы, позвякивали чеканными медяками на меховых нагрудниках и бесстыже пялились на Гришку раскосыми глазами…

Зубрек выбрался из обласка, забросив на плечо мешок с пушниной, направился к дальней юрте. Возле неё низкорослый колченогий мужичок в меховом жилете хлопотал над запряжённой в двузубую соху лошадкой.

– Так какие же энто ружел кула? – спросил Гришка выбравшуюся на берег Гуруну. – Как есть татары!

– Си суть тын кула! – сверкнула зубами Гуруна. – Ружел кула кличут их яушта…[84]

– А где же ружел кула? Чавой-то я их не наблюдаю…

– Ружел кула обитають на оном брезе Тоом-кы[85]. – Гуруна махнула рукой за покрытый зеленью остров и поспешила за Зубреком.

Косыр дал Гришке знак, чтобы он оставался в лодке, а сам пошёл за ними.

– Хм, Тоом-кы, говоришь? То бишь та самая Томь? – буркнул Гришка и принялся вертеть головой во все стороны.

Через некоторое время троица вернулась. Нагруженные тяжёлыми мешками Косыр и Гуруна немного отстали от Зубрека. Тот взвалил себе на плечи жирную овцу и, громко пыхтя, резво пылил к берегу.

Гришка выпрыгнул из лодки, вытянув её на берег, поспешил на подмогу. Погрузив провизию в лодки, они перетащили обласки через перешеек и двинулись дальше.

Как только обогнули остров, на противоположном, более крутом берегу Гришка заметил деревянную плотину, после увидал и сам город. Вернее, бревенчатую крепостную стену с выступающими вперёд вéжами[86].

Кое-где из-за стены выглядывали крыши домов. Чуть погодя, когда обошли мыс, показалась впадающая в Томь усыпанная лодками и небольшими судами речушка, перекинутый через неё узкий мост, ведущий к высоким городским воротам.

Посада Гришка вокруг стены не заметил. Зато торговая площадь раскинулась прямо у ворот. Здесь толпился чуд- ной и очень пёстрый люд. Лысые и длинноволосые, светлолицые и почти чёрные, белоголовые ружел-кула и смуглая яушта…

Ой, а энто кто? Навроде китайцев иль индусов. – Гришка перестал грести и пригляделся. – Вона, в платьях и шальварах… и в чалме даже…

И шаманских хватало, то и дело попадались смурные люди в звериных шапках. С ходу и не разберёшь, то ли зверь двуногий, то ли человек…

Вечерело… От площади в разные стороны тянулись вереницы гружённых товаром телег, домашнего скота и пеших путников. Кто-то ладил к городу и неторопливо скрывался за тяжёлыми воротами. Кто-то, перевалив через мост, располагался для ночлега на другом берегу речушки в роскошном шатре, тёплой юрте, перевозной кибитке или у костра, прямо под открытым небом.

Гришка заметил несколько навьюченных оленей и даже верблюдов…

А кони… кони-то какие! Голубые, что ли? Толстохвостые, длинногривые. Хоть и приземистые, да отсель видно, какие крепкие да выносливые. Так вот какая она, энта самая Грустина! Торговая, навроде Нижнего, токмо поменьше…

Вместо того чтобы прибиться к берегу, Зубрек подналёг на вёсла и миновал въезд в город. Гришке пришлось грести за ним, вёрст девять, не меньше… По правую руку мелькнуло ещё одно с виду нелюдимое поселение. Пересевшая в Гришкин обласок Гуруна сказала, что это зимние юрты тын-кула. Потому