стоит её подстрелить – лесной дух рассердится: у того, кто в белку стрелял, разум отберёт, а ещё зверя из лесу сгоряча прогонит.

Гришка утёр Гуруне слёзы и рассказал свою быль. Про то, как из русских лягушек самые первейшие жёны выходят, ежели обождать, конечно… Годик, другой… Такая и каравай вкуснейший состряпает, и рубаху праздничную за ночь изготовит. Так что быть ему женатым не на ведьме проклятой, а на Василисе Премудрой. Но торопить события всё же не стоит, не то заневолит твою невесту Кощей Бессмертный!

Гуруна улыбнулась и ответила, что готова подождать, пока кровь первую не уронит. Но всё же уговорила Гришку дать ей зарок – как только он оживит свой первый бубен и справится с ужасным Кощаром[109], то сразу на ней женится. А потом вдруг спросила, что за «каравай» такой и что значит «стряпать»… Но рассказать, как поднимается опара, Гришка не успел – пронеслась над его головой кедровка, пронзительно гаркнула. По Гришкиному загривку пробежал холодок, и его дёрнуло обернуться…

Лишь крутанул головой, над ухом просвистела шальная стрела, с гулким звоном воткнулась в ствол стоящего позади дерева. Гришка сбил Гуруну с ног, они враз повалились в бурьян – Гуруна на спину, Гришка на ребро, чтобы лук не задеть. Лямка, перекинутая через плечо, оборвалась, короб опрокинулся, берестяная крышка отлетела. Шишки да ягоды рассыпались по примятой траве…

Не высовываясь из укрытия, Гришка поглядел за реку, стреляли оттуда.

На противоположном пологом берегу топталось несколько вооружённых мечами и луками всадников.

Раскосые, усатые… головорезы, не иначе…

Резвые кони всхрапывали под седоками, вскидывали стянутые удилами морды, проваливались копытами в выглаженную волной багровую глину. Один из наездников упёрся вздёрнутыми носами сапог в бока вороного коня, привстав, вскинул заряженный лук и зыркал из-под островерхого шлема, украшенного алым чупруном.

У водной глади Гришка приметил понурого пешего старика в потемневшей от крови и пота рубахе.

Скуластый, раскосый, смуглый… Вроде татарин, да энтих местных не разберёшь…

Слева от всадников, за сосновой грядой что-то горело… Дымный столб чёрной тучей расползался по прозрачной синеве неба, ветерок разносил по округе сладковатый удушливый запах гари.

– Могýлы![110] Кызы́л-Каш горит! – выдохнула Гуруна и запечатала перекошенный ужасом рот побелевшими ладонями.

Так вон оно как… Набег, значитца! А энтот понурый старик… на что он им?

Всадник в узорном зелёном чапáне[111], тряхнув растрёпанной косой, пришпорил солóвого[112] коня и загнал старика в воду по самую шею.

Видать, брод пытается нащупать…

В этом месте река распадалась на два русла, светилась каменистыми отмелями. Приглядывавший за стариком могул в чупратом шлеме хлестнул того плёткой. Понурый указал на одну из отмелей рукой и что-то прокричал.

Проводник… Как же я сразу не смекетил?

Гришка пересчитал наездников…

Пятеро! Пеший не в счёт. – Перебрал в своём туле стрелы с острым наконечником – тоже пять.

Томары тут не сгодятся, слишком далеко… Токмо разозлят. – Заглянул в колчан Гуруны. – Ни одной путней стрелы, лишь тупые.

– Не высовывайся! – прошептал Гришка и прижал голову Гуруны ниже к земле. – Ползи к лесу, там они нас не достанут!

Вцепившись в Гришкину руку, Гуруна помотала головой…

Вдруг из-за сосен показался ещё один конь, каурый, толстоногий. На коне сидел коротышка в островерхом малахáе[113] и добротном зипунé, обшитом защитными кожаными накладками. За его спиной Гришка заметил простоволосую девку в длинной рубахе. Могул усадил горемычную задом наперёд и примотал к себе бечевой. Руки девицы за спиной стянул верёвкой, её свободный конец обернул вокруг тонкой девичьей шеи и пустил повдоль своего торса, чтобы не дёргалась. Ветер трепал каштановые волосы девицы, хлестал непослушными прядями белое лицо…

У энтого ерпыля́[114] меча нет, да и сам он какой-то хлипкий. Но узорчатое налучье к широкому ремню прицепил. И хоть лук в нём короток, зато стрел полно. Отсюда видать… Так что плохо дело… С шестью мне точно не справиться! На всех стрел не хватит… Даже ежели враз попаду… У энтих вона – штук по тридцать на кажного, и все боевые, как пить дать!

Кивнув Гуруне, Гришка отпихнул раззявленный короб прочь, с тоской глянул на привязанную девицу.

Жаль оставлять её с головорезами. Но ничего не поделаешь. Приведу подмогу, глядишь, отобьём…

Порыв ветра сдул волосы с бледного девичьего лица. Гришка обомлел…

Не может быть! Неужто Галя? Да не – показалось… Отколь здесь она? Так… мóрок!

Девица будто бы подслушала Гришкины мысли, обернулась, подняла к небу измазанное сажей лицо… В висок шибанула горячая кровь, Гришка прохрипел:

– Она! Как есть она, свербигузка моя непутёвая…

Глава 11

Там лес и дол видений полны…

Гришка ползком рванул за Гуруной. Добравшись до чащи, они поднялись на ноги и спрятались меж деревьев.

– Беги в Руян, за подмогой! – наказал он девчонке.

– Чемоу есмь одна?[115]

– Я их задержу!

Они вместе глянули за реку…

Наездник в зелёном чапане благополучно миновал бурное течение первого русла – соловый конь резво приближался к узкому перешейку. Могулу оставалось перебраться через мелководную старицу, и он в двух шагах от них…

– Беги! – прорычал Гришка и отпихнул от себя приставшую репеем Гуруну. – Слышишь?

Гуруна ударила его кулаком в грудь:

– Не хочу ити, оже не идеше со мной![116]

– Беги, – отчеканил Гришка, – ежели ты не предупредишь своих, они сожгут Руян и убьют твоего отца!

Гуруна охолонулась, подоткнула подол рубахи за поясок, сверкая пятками, бросилась прочь. То и дело взмахивала косами, оглядывалась на Гришку, пока не растаяла в волнах растревоженной ветром листвы…

Гришка окинул взглядом стремительно приближающегося наездника.

Здоровый, поганец! – скинул крышку с тула, отыскал помеченное охрой перо, вынул стрелу с наконечником-срéзнем.[117]

Таким и медведя уложить можно! Не дальнобойная, но перестрéл[118] позволяет – аршин девяноста, не больше…

Чтобы не сверкать светлой рубахой, Гришка притулился к берёзе, вложил тетиву в ушко стрелы, развернулся правым боком к «мишени», поставил лук вертикально, скосил чуть вправо, прищурился. Придерживая большим и указательным пальцами гладкое древко, оттянул податливую тетиву к мочке уха, прицелился…

Соловый как раз добрался до берега, могул, придержав коня, всматривался в даль. Медлить было нельзя, но рука вдруг затрепетала, глаза затуманились…

Человек – не медведь, как такой грех на душу возьмёшь?

Утерев пот со лба, Гришка снова поглядел на Галю. При каждом движении каурого коня её голова покачивалась из стороны в сторону, точно у тряпичной куклы. В груди защемило.

Эх, я бы жизнь