Пока плыли, Гуруна рассказывала Гришке диковинные сказки про гауштинцев. Будто бы волосы у них белее снега, а глаза что вода. И живут они навроде лягушек. До первых заморозков прыгают и скачут, торгуют, песни поют, а как месяц муксуна настанет – в спячку впадают, под землю прячутся. У них под землёю ещё один город. Сказывают, в нём сокровища несметные спрятаны. Когда город пустеет, лишь гауштинские юрты на окраине живым огнём дымятся. Ежели какой путник в Гауштину заглянет – шум услышит, а жителей не найдёт. Потому как они под землёй да под рекой ходят. Лишь иногда у Бела озера с факелами показываются. Но случайный путник в каждом дворе яства и питьё найдёт, а ежели какой товар захочет взять – берёт. Да только плату должен оставить, иначе всё, что с собою прихватит, прахом обратится. Правит Гауштиной птицедева. Высока да статна, а уж ума ей не занимать! На огромных крыльях по небу летает, всё видит! Знает, как крепкий дом сложить да любую ссору миром разрешить. Звать её Груздина-Ключница. Её ключи любой Тун-ыл отпирают, а в них нету ни зимы, ни лета, ни дня, ни ночи. В Тун-ыл время останавливается, а за несколько шагов можно на другой конец земли дойти!

– Так что же у них, токмо Ключница всем заправляет? И ни царя, ни князя нету? – удивился Гришка.

Гуруна хмыкнула. Ответила, что и кнез у них есть. Как же без кнеза-то! Красив да горделив, мол, не Гришке чета. И дружина у него своя. Воины, как зубья в костяном гребне – один к одному! Носит тот кнез на руке узорчатый перстень. Стоит ему этот перстень камнем наружу повернуть, все падают перед ним ниц. Правда, кнез этот военными вопросами в Гауштине ведает, а другие дела лишь по указу Груздины решает…

Причалили к берегу на закате… Ну, как к берегу – к очередному острову. Островов тут было без счёту. Но этот выделялся особо. Поросший сосняком да черёмухой, крутобокий, ощетинившийся отвесным бревенчатым частоколом с высоченными смотровыми башнями. С северной, более пологой стороны отсыпанный неприступным валом и соединённый с большой землёй то ли широким мостом, то ли плотиною на тяжёлых срубах-городнях[87]. Со стороны плотины, у каменистого берега красовались несколько украшенных коньками парусных ладéй.

– Ничего себе крепость! – От восторга Гришка прихлопнул себя по бокам.

– Руиндиж, – Гуруна ткнула пальцем в крепостную стену и просияла, – али Руян!

– Значитца, прибыли! – выдохнул Гришка и, обогнув бревенчатый причал, следом за Косыром прижался к берегу.

Зубрек расположился у причала, накинув верёвку на колышек, легко взобрался по бревенчатому настилу, остановился у въездной башни, украшенной рогатым оленьим черепом.

Раздвинулось смотровое оконце, скрипнули высокие ворота, закатными всполохами сверкнули гладкие бердыши́[88], следом за ними вынырнули двое здоровенных мужиков в перетянутых ремнями поскóнных[89] поддёвках[90] и валяных шапках-мурмолках с меховым окóлышем[91].

Мужики были свои, русские. Здоровые, с вьющимися по ветру светлыми бородищами и широченными плечами.

Как есть богатыри!

Завидев Зубрека, караульные принялись громко гоготать и похлопывать его по спине. Тот, что помоложе, щедровитый[92], приобнял кузнеца и даже глаза рукавом утёр. По всему было видно, что они хорошие знакомцы…

Гришка помог Гуруне выбраться из обласка, шустро вытянув его на мокрую гальку, перемахнул через остроконечный тын и сиганул к воротам.

Несмотря на поздний час, крепость всё ещё гудела. Из-за тяжёлых бревенчатых створок доносились зычные голоса и дорогие Гришкиному сердцу звуки. Где-то совсем близко квохтали куры и даже мычала корова, стучали тележные колёса, кто-то грубо чертыхался, издалече долетали усталый перезвон кузнечных молотов и глухой стук топоров.

Гришка потрепал по холке прижавшуюся к ноге Таму и, поравнявшись с Зубреком, поздоровался с мужиками…

Пока перетаскивали обласки в обход плотины, Гришка успел сверху оглядеть освещённый факелами Руян. Людей в крепости было раз-два и обчёлся. Лишь кое-где в затянутом рыбьим пузырём оконце покажется огонёк иль какой мужичок ребятишек окликнет.

Видно, угомонились уже…

Миновав сложенную из камней и брёвен дамбу, снова спустили лодки на воду и, обогнув огороженный тыном мыс, пристали к незащищённой пологой заводи. Зубрек соскочил первым, втянув обласок на галечный берег, велел и Гришке выгружаться.

Стемнелось… Пока шли по притихшей ладной улочке, Гришка вертел головой по сторонам, словно флюгером. Меж ладных избёнок, на пригорке, приметил в бледном свете луны выложенную камнем площадь с деревянным идолом посерёдке.

Вокруг идола было вырыто восемь неглубоких ям-лепестков, в каждой – по тлеющему костерку. Перед ним – освещённое кострами каменное кольцо, вроде алтаря. На алтаре высохшая жертвенная кровь и приставшие к ней петушиные перья.

Пригляделся Гришка к освещённой красноватыми отсветами деревяшке.

Мужик – повязанные шнурком волосья в пол, зело усат. Усы знатные – до самых колен. Опирается на молот, а тот в свою очередь на наковальню. На наковальне колесо с восемью лучами… Так энто же знак Сварога! Мне про него дед сказывал… А мужик и не мужик вовсе, а ихний Бог. Покровитель кузнечного дела, навроде наших святых Кузьмы аль Демьяна…[93]

Надеясь углядеть церквушку с крестом на маковке, Гришка повернулся туда, куда пялился деревянный идол. Но самой высокой постройкой во всей округе оказалась притулившаяся к крепостной стене мельница с проступающим в тусклых закатных лучах верхнебойным водяным колесом.

Эх, значитца, всё же идолопоклонники… язычники то бишь!

Гришка перекрестился…

Да и Бог с ними! Зато ежели меленка имеется, так и хлебушек будет. – Гришка представил, как запихивает в рот горячую ароматную мякушку. – Даже слюнки потекли…

Призадумавшись, чуть было не воткнулся в оградку.

Что за диво такое? И не дом, и не анбар, хоть и с затейливой резной кровлей. Ух ты! Энто ж ступальный колодезь. В ширину аршинов пять, не меньше. А высоченный какой! Я такой в Городце видал. Запрыгиваешь в колесо и, как белка, шагаешь по ступеням, а огромные бадьи сами из-под земли водицу достают! – Перемахнув через оградку, Гришка поднялся по приступке, отодвинул крышку колодезя и заглянул в дохнувший холодом чёрный омут.

– Яриске, – окликнул его Зубрек, – сойди, еда истопнешь![94]

Заметив на краю колодезя полную кадушку, Гришка спрыгнул, ополоснул руки, умылся, хлебнул студёной водицы.

Сладкая!

Всю дорогу Гришка присматривался к каждой приличной избе с печной трубой да высоким крылечком, а таких тут было немало. Но остановились путники в дальнем конце улочки, у низкого полуземляного сруба с двускатной кровлей, крошечными сенцами и волоковы́м оконцем[95] над дверью.

Гришка вздохнул:

Видать, курнáя избёнка-то