Гришка – в горку и за ней. Отдышался, хотел было разговор завести, да видит, не в духе Гуруна.

Точно воды в рот набрала…

Гришка спросил девчонку, куда Косыр запропастился. Оказалось, пока он спал, шаман подался в Грустину, а про Гришку напрочь позабыл.

Гришка припрятал свою обиду подальше, попросил Гуруну взять его с собой в лес. Не торчать же здесь одному без дела!

А та ни в какую. Водись, говорит, со своей желтоволосой девкой!

Бабьё, одним словом… Сроду их не разберёшь, то злятся невпопад, то слезой душу выворачивают.

– Ну и Бог с тобой! – махнул Гришка на Гуруну рукой и повернул к землянке.

Опоясался ремнём, подвязал к нему ножны, торопливо прихватил лук и тул со стрелами, закрыл поджидающую в сенцах Таму да кинулся за девчонкой вдогонку. Насилу нагнал… Но выдавать себя не стал. Оторвался немного и пустился следом, принялся головой по сторонам вертеть.

Гуруна прошла к южной окраине крепости, миновала небольшие ворота, перебралась по лёгкому разборному мосту к ещё одной плотинке. Гришка – за ней…

Толком не успел разглядеть ступенчатые плотины и несколько огромных водяных колёс. – Ему любопытно было смотреть, как вода с плотин падает на колёса, а с них – по желобам на мастеровой двор, ловко приводит в движение рычаги да шестерёнки. А те, раздувая меха, запускают огромный кузнечный молот да металл плавят.

Вот энто да! Не мельница, а цельный литейный завод!

Пока Гришка удовлетворял любопытство, Гуруна прошагала по узкому перешейку и вышла к косогору. Сквозь заросли таволги, краснотала да смороды продралась, а дальше – в густой кедрач…

Гришка чуть из виду её не упустил, едва заметил, как кузовок меж стволов мелькает. И припустил шибче, чтоб в чаще упрямицу не затерять. А та и не торопится. Отыскала лазовый кедр – на нём сучки, что ступеньки, до самой земли… Скинула кузов, сунула за спину увесистую палку, скользнула к верхушке горностаем, лишь пятки под расшитым подолом сверкнули да волосы распустились. Уселась на ветку, простоволосая, рыжая от солнечных всполохов, и давай шишки сшибать.

Как есть русалка! – Гришка испугался, как бы Гуруна вниз с такой высоты не свалилась, но сам из черёмушника не выползает, смотрит, как девка шишкует. А уж когда спустилась наземь, он из кустов и полез.

Услышала Гуруна треск и дала дёру. Видно, за медведя его приняла – про шишки и про кузов напрочь позабыла.

– Стой, Гуруна, это ж я, Гришка!

– Яриске? – Гуруна запнулась о ветку, упав, громко выругалась, на своём, басурманском, но Гришке стало понятно, что ругань крепкая вышла.

Подал он Гуруне руку и помог подняться. Та огрела его палкой по спине и долго бубнила про то, что, коли в лесу громко кричать, петь или разговаривать, считай, обратно не вернёшься. Медведь услышит и придёт.

– Ладно ты, не ворчи! Не хотел я тебя пугать, присмотреть решил. Разве ж можно девчонке в лес одной?

От Гришкиных слов Гуруна заметно подобрела, позвала его шишки собирать. Стоило спросить её, отчего медведя нельзя по имени величать, Гуруна затрещала сорокой. Очередную сказку сложила про то, как когда-то медведь, то бишь великий Корг, имел человеческий облик и жил на небе со своим божественным отцом Нопом. Однажды то ли за гордыню, то ли в порядке испытания божественный Ноп сбросил своего сына наземь… В Среднем мире Корг оброс шерстью и превратился в зверя, сохранив при этом нечеловеческий разум, магическое знание и волшебную силу. И стали у него появляться земные жёны и земные дети. Так что все люди и все медведи – дети великого Корга! Мыдя всё видит, всё слышит и всё знает. И чтоб он на тебя в тайге не напал, про него не говорят – «Корг», а зовут «большой старик». А коли он не стар – называют ласково «Мыдя», то бишь братишка…

Шишек набрали полкороба, розоватые, липкие, орех в них ещё совсем молочный. Гуруна сказала – варить станет. Вместе пошли в таёжную глубь.

Девчонка эти места как свои пять пальцев знала. С закрытыми глазами могла брусничник или черничник сыскать. Меж делом накалывала на соломинку спелые чёрные ягодки, а после враз стягивала губами.

Пока шли, наполнили кузов до самого верху – не унесёшь. Пришлось Гришке на плечи взвалить… Только он спину распрямил – видит, меж сосновых ветвей белка скачет, не простая – в два раза крупнее обычной и с ног до головы белая, лишь золотая полоска на хребте!

Что за диво? – притаился Гришка и наблюдает, а Гуруна зарядила лук и в белохвостую прицеливается.

Гришка спохватился, бросил короб, достал лук… Вжух… И сшиб на лету томар Гуруны стрелой. Попал точно в середину древка. Белка юзнула в дупло, томар разлетелся на части, а Гришкина стрела воткнулась в огромный трухлявый пень.

Гуруна выдернула стрелу из пня и сердито притопнула:

– Чемоу еси сокрушил мои томар?[105]

– А зачем ты в белку метила? Не жаль тебе её? Красивую такую, белоснежную с золотой полоской?

– Белка?.. – Гуруна пожала хилыми плечиками. – Аз белкы не видах. Есмь желала, аж бы мойя томара подымаху…[106]

– А на что мне твой томар?

– Как на што?.. – Гуруна оправила складки рубахи и опустила взгляд в землю. – Хочу быти женою твоею… Взяше ли мене за муж?[107]

– На тебе жениться? – Гришка даже икнул от нечаянного сватовства. – Не рано ль тебе в жёны-то? Чай, молоко на губах не обсохло… Да и я пока женихаться не собираюсь!

Гуруна надула маленькие губы, притопнув, воткнула Гришкину стрелу обратно в пень:

– А-и-и, займи тя лоз! Не ли то чето речи – а молчи! От будет чамжэ женою твоею…[108]

– Что ещё за чамжэ? – расхохотался Гришка.

Гуруна ткнула пальчиком в траву и с ужасом шарахнулась в сторону:

– Чамжэ!

Гришка глянул под ноги и увидел лягушку – большую, серую, в кроваво-коричневую крапинку:

– Ты чего трясёшься? Это ж самая обыкновенная лягушка!

Гуруна стриганула от поляны с пнём и, лишь выбравшись к берегу, насилу успокоилась. Как перевела дух, снова принялась сказки сказывать. Про то, что ежели найти в лесу пущенный без особой цели томар, то непременно возьмёшь себе жену. Потому и выпустила Гуруна томар из лука куда глаза глядят. Хотела, чтобы Гришка его поднял и на ней женился. Но, говорит, ежели твоя стрела в пень угодит – будет твоей женой ведьма-лягушка! Потому как под каждым пнём в лесу обитает нечистая сила… А белую белку с золотой лентой стрелять, мол, совсем не к добру! Это ж лешачка белкой обернулась. Она на глаза охотнику лишь к большой удаче попадается. И